Александр Трогон – Серые люди (страница 8)

Не знаю, что меня дернуло, но я нажал на вызов, заранее приготовившись услышать чужой голос, который сообщит мне, что Севку нашли. Раздалось несколько гудков, и я малодушно приготовился прервать звонок.

И вдруг мне ответили.

– Ким, братан, вот ты, блин, даешь! – раздался бодрый голос Горыныча. – Ну и шоу ты вчера устроил!

– Это что за розыгрыш такой? – с трудом выдавил я. – Я же своими глазами видел, как тот монстр рвал тебя, а потом отбросил, и ты уже не дышал.

– Ну ни фига себе у тебя фантазия! – присвистнул Севка. – Давай я лучше расскажу тебе, как все было на самом деле. Когда в подземке тряхнуло, и начался обвал, у тебя случился странный панический приступ. Вдруг ты стал вести себя неадекватно, бормотал, что повсюду видишь жутких чудовищ. Я пытался уговорить тебя вернуться к группе, но ты впал в истерику и бросился бежать по тоннелю. Я рванул за тобой, но не успел догнать. Ты выбежал на станцию, а потом потерял сознание.

– Предположим. Тогда почему тебя не было рядом со мной, когда приехала скорая? – недоверчиво спросил я.

– Не хотел лишний раз пересекаться с ментами.

Горыныч ответил подозрительно быстро, и я заподозрил, что вся его речь была заранее отрепетирована.

– То есть ты хочешь сказать, что у меня в подземке поехала крыша?

Прозвучало обиженно, хотя версия Севки выглядела весьма правдоподобно, и мне было бы гораздо легче поверить именно в нее, чем в существо, рожденное червоточиной в пространственно-временном континууме.

– Такими вещами не шутят. Тебе бы провериться у врача, – на полном серьезе посоветовал мне Севка. – Знаешь, ты меня вчера по-настоящему напугал. Ладно, братан, еще увидимся, – скомкал разговор Горыныч и нажал на отбой связи.

Я еще некоторое время сидел на краю кровати и пялился в погасший экран мобильника, пытаясь переварить услышанное от друга. Может быть, Севка прав, и мне нужно обратиться к психологу, или сделать МРТ головного мозга? В голове возник резонный вопрос: «А что, если Горыныч не врет, и там, на заброшенной станции метро я в самом деле словил глюк?» Со мной явно что-то происходило, но я пока блуждал в потемках в поисках ответов.

Опять завалившись на подушку, я вошел в мобильный интернет и принялся рыться в информационной помойке из статей и постов на тему аномалий в городском метро. Одна публикация меня зацепила. В ней бывалый диггер, ведущий свой блог, рассказывал, что в той самой заброшенной части подземки, где мы с Севкой имели глупость вчера побывать, часто происходили необъяснимые мистические явления. На страничке было выложено несколько фотографий законсервированной станции, и я сразу узнал ленту эскалатора, ведущего вниз на недостроенный старый перрон. Кроме того, блогер утверждал, что обнаружил в архивах метрополитена рассказы метростроевцев, которые видели в подземелье призраков из прошлого и слышали пугающие потусторонние звуки.

Отбросив мобильник в сторону, я закрыл глаза и помассировал их пальцами. В мозгу царил полнейший сумбур, и я никак не мог собраться с мыслями и проанализировать факты. Я уже не знал, чему верить. Не мог же Горыныч воскреснуть и потом придумать чудовищную ложь про то, как я в приступе клаустрофобии обделался от страха? Или все-таки мог? Интересно, что бы на это сказал мой бывший научный руководитель профессор Лозинский. Скорее всего, он бы посоветовал подойти к проблеме, как к решению математической задачи.

Внезапно, как по щелчку, меня опять вышибло из реальности. В голове возник образ железнодорожного пути, на котором стоял старинный, будто сошедший с книжной иллюстрации вагон. Выведенная золочеными буквами надпись на черном фоне, украшающая глянцевый бок поезда, сразу же бросалась в глаза. Я мысленно сощурился, пытаясь прочитать ее, но видение железнодорожного вагона почти сразу же пошло рябью и растворилось в мглистом тумане.

Я вновь оказался в кромешной темноте, почувствовав себя маленьким, одиноким и растерянным. Клюнув подбородком себе в грудь, я случайно заметил, что держу в руках твердый и гладкий на ощупь предмет. Я поднял его повыше, чтобы рассмотреть.

Игрушка, деревянный слоник – вот, что я прижимал к своей груди. Давно потерянное и наглухо заблокированное памятью воспоминание из далекого детства. Как же я мог об этом забыть?!

Обратно в реалии обыденной жизни меня бесцеремонно выдернула одиночная трель напоминания, установленного в мобильнике. Решив на время отложить копание в своей голове, я начал суетливо собираться, сообразив, что обещал приехать к отцу не позднее половины двенадцатого. Вызвав такси, я заранее приготовился к тяжелому разговору с предком.

***

Отец уже ждал меня. Он распахнул входную дверь, пропуская в квартиру. Я протиснулся бочком, ощущая себя чужим в этом отделанном в современном стиле, излучающем благополучие, но холодном доме.

Мы уселись на кухне друг напротив друга на высоких барных стульях, таких новеньких и гладких, что очевидно ими редко пользовались. Ирине такое оформление казалось стильным, а я помнил, какой наша кухня выглядела, когда мы жили втроем с мамой и частенько засиживались здесь допоздна. В те времена эта квартира в кирпичном сталинском доме на Соколе совсем не выглядела такой шикарной. Пригожин-старший объединил ее с соседней трешкой гораздо позднее, когда дела у него пошли в гору.

К сожалению, многие события детства стерлись у меня из памяти, но я хорошо помню, как отец жарил на плите яичницу и тосты, а я раскладывал на большом кухонном столе бумагу и цветные карандаши и рисовал. Мама брала мои каракули в руки и внимательно их рассматривала. Кажется, эти рисунки многое для нее значили. По крайней мере я помню, что она никогда их не выбрасывала, а складывала в большую коробку из-под обуви и бережно хранила.

– Пап, а мои детские рисунки совершенно случайно не сохранились? – внезапно слетело у меня с языка.

– Нужно слазить на антресоли. Вроде бы я туда спрятал твои старые игрушки и мамину коробку, в которую она складывала всякие памятные вещицы. Там – не только твоя мазня, но и первый букварь, твои любимые сказки, счастливый желудь и еще много разной белиберды. Твоя мама почему-то была уверена, что эти сокровища обязательно пригодятся, когда ты вырастешь. Берегла эту старую коробку вплоть до своего исчезновения.

Отец резко замолчал, задумчиво уставившись на свои обутые в домашние шлепанцы ноги.

Нас мало что объединяет, но воспоминания о маме – то немногое, что мы с отцом бережно храним и никогда не обсуждаем. Думаю, он действительно безумно ее любил, раз до сих пор не поддался на манипуляции Ирины и не продал нашу старую квартиру. Мне почему-то кажется, он все еще ждет и надеется, что мама вернется.

– Почему мы никогда не говорим о ней? – задал я неожиданный и не самый логичный вопрос.

– Как раз сейчас говорим, – сухо и односложно ответил отец.

Между нами повисла неловкая пауза. Мы оба не знали, стоит ли продолжать этот диалог.

– Знаешь, мама тебя очень любила. Я даже ревновал, – голос отца прозвучал надтреснуто, как плохая аудиозапись. – Незадолго до того, как она пропала, твоя мама заставила меня поклясться, что я как следует позабочусь о тебе. Думаю, я сдержал свое обещание. И раз уж тебе так ненавистна работа в моем банке, то я больше не стану настаивать. Пока еще не поздно все изменить. Ищи свой собственный путь.

Я удивленно покосился на отца. В другой раз я бы обязательно что-нибудь съязвил, но в тот момент не нашелся с ответом. Оказывается, я совершенно его не знал, считая заносчивым сукиным сыном, для которого статус и деньги важнее всего на свете. И вдруг я увидел отца в совершенно ином свете.

Напротив меня сидел, сгорбившись и навалившись на столешницу, немолодой уставший человек, нашедший в себе мужество признать, что возможно он был не прав. Такое откровение шокировало меня. Теперь я понял, что отец искренне хотел, как лучше, но не учел, что я никогда не смогу быть таким, как он.

Чувствуя себя неловко, я машинально прошелся рукой по голове, не столько пригладив, сколько взъерошив волосы.

– Спасибо, пап! – произнес я.

Прозвучало по привычке с виноватой интонацией, хотя по-настоящему я испытывал только сожаление.

И раз уж у нас получился день откровенных разговоров, то я решил задать отцу еще парочку волнующих меня вопросов.

– Скажи, а ты не помнишь: когда я был маленьким, со мной не происходило ничего необычного?

Отец недоуменно выпучил глаза. Кажется, я снова не нарочно вывел его из зоны комфорта.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, ты понимаешь, – замялся я, подыскивая правильные слова. – Последние два дня мне мерещится всякая фигня. Я вижу странных серых существ, чем-то похожих на летучих мышей. И я почему-то уверен, что сталкивался с подобными видениями, когда был маленьким.

Весь этот текст я выпалил залпом, заранее стыдясь самого себя. Мысли, облеченные в словесную форму, тут же показались мне жутким бредом, и я боялся встретиться с отцом взглядом, чтобы не прочитать в его глазах непонимание и насмешку.

Однако вышло совсем не так, как я ожидал. Отец напряженно сдвинул брови, а кончики его губ поехали вниз, придав лицу обиженное выражение.

– Тебе было пять, когда все началось, – недовольным тоном признался отец. – Ты жаловался, что во сне видишь Серых человечков. Ты всегда был ребенком с буйной фантазией, и я считал, что твои видения не являются особой проблемой. Однако маму это сильно обеспокоило, и она потащила тебя к психотерапевту. Тот заверил нас, что детские кошмары связаны с твоей повышенной возбудимостью, и со временем пройдут. В качестве терапии он посоветовал дать тебе возможность выплеснуть свои страхи на бумаге, так сказать, освободить подсознание. Тогда-то ты и начал рисовать.