Александр Трофимов – Рыцарь белого поля (страница 2)
Иоанн де Заборо некоторое время ехал молча. Август переступил через корень, выпиравший поперёк дороги. Пыль оседала на плаще, на гриве, на щите с раскрытой ладонью.
- Готфрид - трус, - сказал он наконец, трус, который узнал это о себе в один страшный день и с тех пор не знает, что делать с этим знанием. Оттого и злобствует. Я пожалею его.
- И всё же требует поединка. - Феодор поёрзал в седле.
- Думает, что я не приму вызов. Или хочет чего-то другого.
- Чего же он может тогда хотеть?
- Не знаю. - Иоанн посмотрел на горизонт, где дорога уходила в холмы и терялась в мареве. - Узнаем, когда встретимся.
- Так мы едем к нему?
- Нет. Мы едем на турнир.
Феодор натянул повод. Август всхрапнул и остановился.
- На турнир? - переспросил он. - К барону Радомиру?
- Да.
- Нас не звали.
- Я знаю.
- Победитель получит в жёны его дочь Агнессу.
Иоанн обернулся. Под шлемом лица не было видно, но Феодор знал: он прищурился. Всегда прищуривался, когда слышал что-то, что ему не нравилось.
- Отдаёт дочь как приз?
- Проигрался в кости этим летом, - сказал Феодор, глядя куда-то в сторону. - Теперь разыгрывает, чтобы долг закрыть. Очень рачительный хозяин этот барон Радомир.
Иоанн ничего не ответил. Он тронул повод, и Август пошёл дальше - вверх по склону, к холмам, за которыми лежал замок барона Радомира. И замок барона Готфрида. И ещё много чего, о чём Феодор предпочитал не думать заранее.
Иоанн де Заборо некоторое время ехал молча. Дорога вилась меж полей - пшеница уже начинала желтеть, и ветер гнал по ней волны. От этого зрелища становилось хорошо и тревожно одновременно - как всегда, когда видишь что-то слишком большое для одного человека.
Дорога уходила вдаль - пыльная, разбитая телегами, с колеями, в которых застаивалась вода после ночного дождя. В одной из луж лежало отражение облака. Когда копыто Августа разбило воду, облако разлетелось на сотню осколков, но уже через минуту - Феодор оглянулся - собралось снова. Целое. Невредимое. Никуда не девшееся.
Иоанн этого не видел. Он смотрел вперёд.
Часть вторая. ТУРНИР
Замок барона Радомира стоял на холме с видом на окрестности - стоял так уверенно, что с первого взгляда казался несокрушимым. Но стоило подъехать ближе, и взгляд начинал замечать подробности: ров давно высох - деньги на воду кончились ещё при отце нынешнего барона, а может, и раньше. Флаги на башнях выцвели до неразличимости, и только по краю одного ещё угадывался след алого - цвета, который когда-то был гордостью рода, а теперь напоминал о гордости, как напоминает о молодости морщина. Парадные ворота хранили следы недавней краски - синей, нанесённой щедро, но неровно, так что издали ворота казались заплатанными. Замок напоминал пожилого человека, надевшего праздничный кафтан поверх застиранной рубахи, - и человек этот стоял, расправив плечи, и улыбался гостям, и делал вид, что всё хорошо, хотя все знали, что не очень.
Иоанн и Феодор подъехали к воротам около полудня. Солнце стояло высоко, тени были короткие, резкие - такие тени бывают только в середине лета, когда мир на несколько часов замирает, раздавленный жарой, и даже собаки перестают лаять. Пыль на дороге лежала толстым слоем, и каждый шаг коня поднимал её в воздух, так что за спинами путников долго ещё висело облако - медленное, ленивое, нехотя оседающее.
У ворот толпился народ. Телеги, кони, мулы, лоточники с пирогами и квасом, мальчишки, шныряющие под ногами, пара нищих - один слепой, другой без руки, - расположившихся в тени стены и заведших бесконечную песню о несчастной доле, которую никто не слушал.
Турнир - это не развлечение. Турнир - это политика. Турнир говорит соседям: у нас всё хорошо. Турнир говорит должникам: мы ещё в силе. Турнир говорит самим себе то, что трудно сказать вслух, - и в этом его главное назначение. Но для простого люда турнир оставался праздником, а праздник - это пироги, драка у пивной бочки и возможность увидеть, как господа ломают друг другу кости.
Феодор оглядел толпу выражением, с которым крестьянин оглядывает чужой огород: вроде и интересно, а вроде и не его дело.
- Господин, - сказал он тихо, - смотрите, сколько народу. Если Готфрид затеет что-нибудь, свидетелей будет много.
- Хорошо, - ответил Иоанн.
- Хорошо?
- Свидетели - это хорошо. Когда есть кому смотреть, сложнее делать вид, что ничего не было.
Феодор хотел возразить, но промолчал. В конце концов, он был оруженосцем, а не советником. Советовать - значило бы признать, что господин нуждается в советах, а это было не так. Или так, но Феодор предпочитал не углубляться.
Ристалище было разбито на лугу перед замком - прямоугольник, обнесённый деревянными барьерами, крашенными в красный. Краска тоже была свежая, и на барьерах ещё виднелись потёки - красили наспех, ночью перед турниром. С трёх сторон высились трибуны: нижние скамьи для простолюдинов, средние - для рыцарей и их дам, и верхняя ложа для хозяина, обитая тканью, которая когда-то была золотой, а теперь стала жёлтой. Над ложей висел герб Радомиров - два скрещённых колоса на голубом поле. Герб был выцветший, ткань кое-где прохудилась, и сквозь дыры виднелось небо - настоящая голубизна сквозила сквозь нарисованную, и в этом была некая насмешка, которую никто не замечал, кроме, может быть, птиц.
Барон Радомир сидел в ложе с таким видом, будто ему было неудобно: то ли кресло мало, то ли совесть жала, но, скорее всё-таки, кресло. Он поправлял подушку, ёрзал, и от этого вся его фигура казалась неустойчивой. Рядом, на деревянном стуле с прямой спинкой, сидела Агнесса.
Феодор увидел её первым.
- Господин, - тихо сказал он. - Вот эта девица.
Иоанн де Заборо посмотрел. Агнесса была некрасива в том смысле, в каком принято говорить о красоте на подобных турнирах, - без мягкости черт, без жеманства, без умения держать взгляд потупленным. Нос у неё был длинноват, губы тонковаты, а волосы - русые, без золотинки - были убраны в простую косу, перетянутую кожаным шнурком. Но у неё было другое: она сидела на своём стуле так прямо, будто не стул держал её, а она - стул. И смотрела на ристалище не как на праздник, а как на ярмарку, где товар - она сама, и товар этот оценивают, и оценка будет выставлена публично. В лице её не было ни страха, ни надежды - только внимание.
Иоанн перевёл взгляд на барона. Тот как раз наклонился к дочери и что-то сказал - коротко, не глядя на неё. Агнесса не ответила. Только еле заметно поджала губы - движение, которое можно было принять за согласие, а можно - за что-то совсем другое.
- Поехали, - сказал рыцарь.
Они спешились у коновязи. Феодор привязал Августа к столбу - старому, изъеденному муравьями, с корой, которая отшелушивалась пластинами, - и проверил подпругу. Конь смотрел на него большим влажным глазом, в котором отражалось небо и фигурка оруженосца - маленькая, перевёрнутая.
- Стой спокойно, - сказал ему Феодор. - Стой и смотри. Ты сегодня не работаешь.
Август фыркнул и мотнул головой.
Распорядитель турнира сидел за маленьким столом у входа на ристалище - на деревянном стуле, который под ним скрипел при каждом движении. Это был человек усталый, из тех, кто за много лет работы на подобных мероприятиях научился ничему не удивляться и ничему не радоваться. У него было лицо, которое ничего не выражало, но делало это с таким усердием, что само это усилие становилось заметным. Перед ним лежал свиток - длинный, пожелтевший по краям - и чернильница с воткнутой в неё засохшей кисточкой. Чернильница была медная, с крышкой на цепочке, и на боку её кто-то выцарапал неприличное слово - буквы были мелкие, убористые, почти стыдливые, будто автор и хотел высказаться, и боялся, что прочтут.
- Имя? - спросил распорядитель, не поднимая глаз от свитка. Его перо висело над строкой в ожидании.
- Иоанн де Заборо.
- Сюзерен?
Иоанн помедлил. Медлил он ровно столько, сколько нужно, чтобы слово, готовое сорваться, было взвешено и либо одобрено, либо отвергнуто. В конце концов он выбрал правду и не потому что правда была лучшим ответом, а потому что другой ответ был бы неправдой.
- Совесть.
Перо замерло. Распорядитель поднял глаза - медленно, как поднимают что-то тяжёлое. Посмотрел на рыцаря. Посмотрел на его щит. Посмотрел снова на рыцаря. На лице его ничего не отразилось - но именно это отсутствие выражения и было красноречивее всякого выражения.
- Это не ответ, - сказал он наконец.
- Это единственный честный ответ.
Распорядитель помолчал. Потом вздохнул - так вздыхает человек, который видел на своём веку достаточно чудаков, чтобы перестать им удивляться, но недостаточно, чтобы перестать записывать их в свиток.
- Как угодно, - сказал он и вывел в свитке: «Совесть». Буквы получились кривоватые - перо скрипело, бумага была шершавой, и чернила ложились с проплешинами.
С трибун донёсся смех. Смех был добрый - в нём слышалось больше симпатии, чем насмешки. Так смеются, когда сказанное неожиданно попадает в цель. Рыцарь, назвавший своим сюзереном совесть, - это было смешно ровно до тех пор, пока не становилось понятно, что он говорит всерьёз
Иоанн не обернулся на смех. Он прошёл к барьеру, где уже готовили коня - не Августа, а турнирного, взятого напрокат у хозяина замка. Конь был серый в яблоках, с нервной шеей и глазами, в которых плясал страх. Он чуял запах крови, которой здесь ещё не было, но которая обязательно будет. Иоанн положил руку на морду коня. Конь всхрапнул, но не отдёрнулся.