Александр Трофимов – Рыцарь белого поля (страница 1)
Александр Трофимов
Рыцарь белого поля
Часть первая. УТРО РЫЦАРЯ
Солнце поднималось над холмом неспешно и торжественно - огромный алый шар, постепенно приобретающий золотистое сияние. Его лучи, ещё низкие и косые, вытягивали длинные тени от деревьев, а на вершине холма играли бликами, будто обливая его расплавленным мёдом. Иоанн де Заборо стоял у окна своей башни и смотрел на восток.
Башня была старая, сложенная из серого камня, который помнил ещё деда, а может, и прадеда - Иоанн не знал точно, потому что в их роду не любили записывать. Стены её были толщиной в три локтя, и в них жили ящерицы. Утром, когда солнце нагревало камень, ящерицы выползали из щелей и сидели на выступах - неподвижно, как изваяния, только горло билось часто-часто. Иоанн считал их своими. Не потому что кормил или приручал - просто привык.
За его спиной, на выщербленной каменной кладке, висел щит. Герб являл собой чистую белизну поля, а в самом центре - раскрытая ладонь. Ни хищного орла, парящего над башнями, ни карающего меча, столь привычных глазу рыцарских гербов. Этот знак дед привез из Святой Земли, из самого пекла крестового похода. Что он хотел сказать миру этой безоружной ладонью никто не удосужился спросить. А сам он помер молча: сидел на лавке, устремив неподвижный взгляд в серый камень стены, и однажды просто перестал дышать.
- Господи, - произнёс Иоанн тихо. - Дай мне силу. Не для себя прошу.
Он всегда добавлял эту фразу: не для себя прошу. Не потому что считал себя смиренным, а потому что хорошо знал себя и понимал: для себя силы хватит.
Молитва ушла в потолок и застряла там, среди балок, где паук плёл третью сеть за неделю. Иоанн проследил за нитью - паук работал деловито, без суеты, как опытный ткач. Насекомое не сомневалось в своём праве плести. Оно просто плело. Иоанн подумал, что иногда завидует паукам - у них нет выбора между одним поступком и другим. Паук не может не плести. Человек - может.
Оруженосец его, Феодор, возился у очага. Огонь не разгорался - дрова были сырые, с вечера их принесла девка из деревни, и Феодор, принимая вязанку, забыл проверить. Теперь он дул в угли до головокружения, кремнём высекал искры, и с губ его слетали выражения, которые Иоанн предпочитал не слышать.
Феодор был невысок, квадратен, с крестьянскими руками - широкими в запястье, с въевшейся в трещины кожи землёй. Глаза у него были серые, и смотрели они на мир с тем спокойным недоверием, которое бывает у людей, привыкших, что их надежды обманывают, а опасения сбываются. Он давно решил, что удивляться - занятие для тех, у кого нет более важных дел. Но при этом - и это Иоанн знал точно - Феодор ни разу не соврал ему и ни разу не струсил. Трус бы не остался с человеком, которого называют сумасшедшим.
- Господин, - сказал Феодор, не оборачиваясь, - ночью прибежала баба из Авалона. Мельник Рохард держит в кабале троих крестьян. Волов забрал, зерно забрал, говорит - придёт зима, детей в работники возьмёт в счёт долга.
Иоанн де Заборо не обернулся. Смотрел в окно.
- Коня, - сказал он.
- Господин. Вы вчера спать легли в третьем часу.
- Коня, Феодор.
Феодор вздохнул так, как вздыхают люди, которые давно перестали спорить, но ещё не перестали надеяться, что когда-нибудь это поможет. Он знал: если Иоанн де Заборо решил, то поедет - хоть на рассвете, хоть в полночь, хоть в лихорадке. Это было одно из тех качеств, которые Феодор уважал, не понимая.
Он вышел во двор.
Конь стоял в конюшне - пристройке, крытой соломой, которая протекала в трёх местах. Иоанн давно собирался починить, но всё не находил времени, а может, не хотел находить - дыры в крыше напоминали ему о том, что совершенство недостижимо. Коня звали Август, и он был единственным существом, кроме Феодора, с кем рыцарь разговаривал без оглядки. Август слушал. Август не спорил. Август был стар - шестнадцать лет по лошадиному счёту уже Сеньор, - но седла не боялся.
Феодор подвёл коня к крыльцу. Рыцарь вышел - в кольчуге, в плаще, со шлемом под мышкой. Кольчуга была старая, с заплатками на локтях - Феодор сам чинил её прошлой осенью, вплетая новые кольца в прорехи. Это была долгая работа, и после неё у Феодора болели пальцы, но он не жаловался. Жаловаться - значит признать, что что-то не так. А у них всё было так. Просто так, как ни у кого другого.
Забрались в сёдла. Дорога из замка шла под уклон, мимо высохшего рва, мимо старой липы, в которую ударила молния десять лет назад, - ствол раскололся тогда надвое, но дерево выжило, и теперь обе половины тянулись в разные стороны, соединённые только корнем. Иоанн всегда смотрел на эту липу, когда проезжал мимо.
Утро было тихое. Птицы ещё не проснулись как следует - только одна, невидимая в ветвях, пробовала голос: две ноты, пауза, две ноты. Как будто спрашивала о чём-то и ждала ответа.
* * * * * *
Мельница Рохарда стояла в четверти лиги от города - добротная, бревенчатая, с колесом, которое не скрипело. Рохард следил за хозяйством. Масло в оси менял каждую осень, доски перебирал, крышу крыл новой дранкой - словом, делал всё, что полагается делать рачительному хозяину. Долговые грамоты он тоже писал аккуратно - с завитушками, с восковой печатью. Буква закона его не пугала. Буква закона была его союзником, его мечом и его щитом - и он владел ею лучше, чем рыцари владеют копьём.
Когда рыцарь въехал во двор, мельник сидел на крыльце и грыз семечки. Грыз - методично, не спеша, аккуратно складывая шелуху стопочками на перила. Жизнь Рохарда состояла из таких аккуратных стопочек. Вдова Лукерья, которая стирала ему бельё, говорила, что у мельника всё разложено по коробочкам - даже мысли. Даже совесть.
Рохард посмотрел на рыцаря без страха и без уважения, с прищуром, каким смотрят на незваных гостей люди, уверенные в своей правоте. Он знал законы. Он знал, что рыцарь без сюзерена - почти никто. Что Иоанн де Заборо - последний в роду, безземельный, без вассалов, с одной башней, которую даже воронам лень обсиживать. Всё это Рохард знал. Знал он и то, что любое знание даёт преимущество.
- Чего надо? - спросил он.
Иоанн де Заборо спешился. Шлема не снял - не из угрозы, просто в шлеме он думал лучше. Лицо закрыто, и все смотрят на тебя, а ты смотришь на всех, и никто не знает, что у тебя внутри. Это давало преимущество - маленькое, но иногда его хватало.
- Ты держишь в долговой кабале людей, - сказал он. - Отпусти их.
Рохард сплюнул шелуху. Аккуратно - мимо стопочки не попал.
- Всё по закону. Сами крест поставили, неграмотные, но ведь знали, под чем подписываются.
- Человек, которому нечем кормить детей, не может ставить крест по своей воле. Он ставит его по воле голода.
- Философ, - сказал Рохард без злобы, почти с интересом. - Откуда едешь-то?
- Не важно.
- А куда?
- Тоже не важно. Важно то, что сейчас. Три семьи. Отпусти их.
Рохард пожевал губами. За мельницей шумела вода - монотонно, деловито, как и всё здесь. Вода не знала, что на берегу двое решают чью-то судьбу. Воде было всё равно - она просто текла, потому что течь её природа.
- Не отпущу, - сказал Рохард. - Закон на моей стороне.
Иоанн де Заборо не пошевелился. Не потянулся к мечу. Не изменил позы. Просто смотрел - сквозь прорезь шлема, спокойно, долго. Так смотрит человек, который никуда не торопится, потому что знает: время - странная вещь. Иногда оно идёт в твою пользу просто потому, что противнику надоедает ждать.
Рохард выдержал это паузу полминуты. Потом - ещё немного. Начал было снова складывать шелуху, но пальцы дрогнули, и стопочка рассыпалась. Он собрал снова. Снова. Шелуха падала на пол.
Молчание продолжалось.
Где-то в камышах крикнула птица - резко, тревожно, и крик её был похож на предупреждение. Но никто не знал - кому.
- Я не уеду, - произнес наконец Иоанн де Заборо. – И даже не потому, что я сильнее тебя, но потому, что если я уеду, некому будет остаться.
- Чёрт с вами, - сказал, наконец, Рохард. - Забирай своих крестьян. - И добавил тихо, в сторону, думая, что его не слышат: - Сумасшедший.
Рыцарь снова услышал это слово. Оно приклеилось к нему давным‑давно, много лет назад, и с тех пор каждый встречный точно подтверждал приговор, произнесённый когда‑то кем‑то другим. Оно падало как тяжёлый камень в бездонный колодец, - ударялось о дно, и по глубинам его души долго расходились мутные круги. Но постепенно всё утихало, и поверхность воды вновь обретала покой, становилась прозрачной и гладкой, будто ничего и не было.
* * * * * *
Возвращались молча. Феодор шёл сбоку и держался за стремя легко и невесомо, не чтобы не упасть, а чтобы чувствовать движение.
Август ступал мерно, и ритм его копыт складывался в некое подобие мелодии, которую Феодор почти слышал, но не мог ухватить - она ускользала, как ускользает имя, вертящееся на языке. Солнце поднялось высоко и теперь висело над головой, как медальон на шее у неба, - круглое, жёлтое, бессмысленно красивое. В его свете пыль, поднятая копытами, казалась золотой, и на мгновение Феодору почудилось, что они идут не по дороге, а по дну какого-то небесного моря - где нет воды, но есть свет, и этот свет держит их не хуже воды...
- Господин, - с тревогой произнёс Феодор, - я должен вам сообщить, что барон Готфрид ищет вас. Говорит, вы оскорбили его честь, когда заступились за пилигрима на дороге. Он требует поединка.