Александр Трофимов – Подлинник (страница 3)
Копия, которую он оставил вместо оригинала, была достаточно хороша, чтобы обмануть беглый взгляд, но недостаточно совершенна, чтобы её приняли за оригинал при серьёзной экспертизе. Но кто будет проводить серьёзную экспертизу предмета, который, согласно документам, «интереса не представляет»?
Никто.
* * *
Так началась его коллекция.
Вернер не считал себя вором. Он выбрал это слово с хирургической точностью - «взял». Не украл. Украсть можно только то, что кому-то принадлежит. А кому принадлежала эта Казанская Богородица в сыром подвале, под грудой газет, с карточкой «интереса не представляет»? Государство письменно, с печатью и исходящим номером, от неё отказалось. Музей о ней забыл на четыре десятилетия.
Он вернул ей облик, кропотливо восстанавливая каждую деталь. Так обращаются лишь с личными вещами, которые успели стать близким, своим, почти одушевлённым.
Реставрация заняла четыре месяца. Он работал по вечерам и в выходные. Снял потемневшую олифу - работа тонкая, одно неверное движение могло повредить красочный слой безвозвратно. Укрепил левкас в местах микротрещин. Заделал сколы по краям доски мастикой. Покрыл заново светлой олифой, позволившей живописи дышать.
Когда реставрация была закончена, Вернер повесил икону в прихожей. На самый вид - первое, что видел каждый входящий. То, что висит на виду, - законно. То, на что смотришь каждый день, - привычно. А привычное не тревожит.
* * *
За двадцать два года коллекция разрослась. Вернер был осторожен и избирателен. Он не гнался за количеством и не поддавался азарту. Каждый новый предмет должен был занять своё место в его внутреннем музее.
Он ждал подходящего момента. Ждал, пока вещь окажется в положении, при котором её исчезновение никого не удивит: забытый запасник, неправильно оформленная опись, списание «ввиду полной утраты». Таких вещей в Советском Союзе были тысячи - страна была набита искусством, как старый сундук, и рассыпала его по пыльным углам, не замечая потерь.
Схема всегда была разной. Где-то подменял оригинал копией, как в тот первый раз. Где-то оформлял фиктивный акт о списании. Где-то просто забирал вещь из груды таких же, никому не нужных, и через полгода никто уже не мог вспомнить, была она там или нет.
Он действовал один. Всегда один. Никаких сообщников, никаких посредников. Это было его абсолютное правило, его страховка, его способ выживания в мире, где любая информация рано или поздно становилась известной.
К весне девяносто второго года собрание насчитывало сто восемнадцать предметов. Иконы строгановские, новгородские, поморские, две палехские - всё подлинное, музейного уровня. Серебро - потиры, кадила, оклады, кресты. Эмали. Несколько вещей Фаберже. Рукописная книга в серебряном окладе.
Стоимость коллекции, если бы кто-то взялся её оценить по международным аукционным ценам, составила бы сумму, от которой у директора любого европейского музея перехватило бы дыхание. А у следователя, ознакомившегося с описью, уже мысленно выстроился список вопросов, с которых начнётся первый допрос.
Вернер знал это.
Знал и ещё об одном. Годами осторожной экспертной работы, частной, оплачиваемой наличными долларами, он накопил сумму, достаточную для безбедной жизни в любой стране мира. Счета были оформлены на анонимные инвестиционные компании.
* * *
Но была в его прошлом и другая история. Не такая давняя, как первая, и куда более тёмная. Вернер вспоминал о ней редко, может быть, раз в несколько лет. Но всякий раз это воспоминание приходило без спроса: всплывало откуда-то из глубины памяти, стояло перед глазами несколько секунд и уходило обратно, не оставляя следа.
Это произошло в семьдесят четвёртом. К тому времени Вернер уже стал тем, кем он был теперь, экспертом с репутацией жёсткого, въедливого, безупречно компетентного.
Однажды к нему пришёл человек. Тоже искусствовед - но не музейный, а частный. Из тех, кто в советское время балансировал на тонкой грани между легальным коллекционированием и уголовной статьёй. Он принёс три иконы на экспертизу. Хотел официальное заключение, чтобы продать через комиссионный магазин. Дело было простое и невесёлое: серьёзно болела жена, требовалось дорогое лекарство, денег взять было негде. Иконы были фамильные, доставшиеся от отца.
Две иконы оказались хорошими, но не выдающимися. Крепкое ремесло, добротное письмо, но без искры. А третья...
Третья была другой.
Вернер взял её в руки и почувствовал уже знакомое: глубокую внутреннюю остановку, момент, когда мир сжимается до размеров доски и красочного слоя. Что-то в манере письма, в характерной плави на пробелах, в оттенке киновари напомнило ему ту самую Казанскую, которую он нашёл четыре года назад.
Он попросил оставить иконы на несколько дней для детального изучения. Посетитель согласился, не задумываясь: он доверял человеку с репутацией, с должностью, с именем.
Вернер поднял архивы. Он искал долго, несколько дней почти не спал. И нашёл.
В Мытищинском краеведческом музее, в папке «Временные поступления 1941–1945», среди десятков пожелтевших листков обнаружился акт приёма на временное хранение. Некто, проживающий по такому-то адресу, передал музею в июле 1941 года ввиду ухода на фронт икону Богородицы Казанской. Размеры совпадали. Фамилия сдатчика совпадала с фамилией человека, принёсшего икону на экспертизу.
Икона принадлежала его отцу. И по любым законам, включая советские, должна была быть возвращена наследнику, если бы хоть один человек потрудился сопоставить акт сорок первого года с иконой, лежащей сейчас на экспертизе в Историческом музее.
Вернер сопоставил.
И сделал выбор.
Он написал заключение - сжатое, профессиональное, с безупречными формулировками, которые ничего не утверждали прямо, но подводили к выводу, который опытный следователь сделал бы сам. «Предположительно государственного происхождения». «Не могу исключить принадлежности к музейному фонду». Фразы внешне нейтральные, по сути убийственные.
Через три недели искусствовед был арестован.
Вернер узнал об этом через общих знакомых - глухо, без подробностей. Сказали: взяли по статье о незаконном обороте культурных ценностей. Шесть лет. Он выслушал, кивнул и перевёл разговор на другую тему.
Он хотел эту икону. Хотел так, как хотел немногие вещи в жизни, - с той необъяснимой, почти религиозной страстью к обладанию, которая не имеет ничего общего с корыстью и всё - с чем-то тёмным, спрятанным глубоко внутри. Он получил её. Через знакомый механизм: акт о передаче на ответственное хранение, бюрократическая неразбериха, всеобщее равнодушие. Повесил в прихожей, рядом с первой Казанской, - две Богородицы одного времени, одной школы, почти неразличимые невооружённым глазом.
Человек, который принёс икону, умер в лагере. Вернер узнал об этом случайно, через полгода после смерти. Услышал, принял к сведению и отодвинул в ту часть памяти, куда складывал всё, о чём предпочитал не думать.
Ту историю он не вспоминал. Почти никогда.
* * *
Вот с таким грузом Константин Юрьевич Вернер вошёл в лето девяносто второго года. Сто восемнадцать предметов в тайнике. Счета в прибалтийских банках. Две Казанские Богородицы на стене в прихожей, одна напротив другой, и тёмная тень между ними - невидимая, неслышная, но присутствующая.
Он был спокоен и уверен, как бывает спокоен человек, который давно разложил свою жизнь по полочкам и не ждёт от неё сюрпризов.
Глава третья
Первого апреля тысяча девятьсот девяносто второго года - дату Вернер запомнил с иронической точностью, потому что она пришлась на день всеобщего дурачества, в котором он никогда не участвовал, в его кабинете появилась новая сотрудница.
День начинался обычно. Вернер пришёл в музей без четверти девять, как приходил всегда. Гардеробщица Поля приняла от него плащ, лёгкий, демисезонный, московская весна в том году выдалась ранней и тёплой и привычно промолчала, зная, что Константин Юрьевич утренних разговоров не жалует. Он поднялся на второй этаж, кивнул двум встреченным в коридоре сотрудницам и скрылся за дверью своего кабинета.
Утро он провёл просматривая очередную порцию запросов на экспертизу, которые скапливались у него на столе с регулярностью морских приливов и отливов. Кооператив «Антик-Сервис» просил оценить коллекцию серебряных портсигаров. Какой-то новоявленный бизнесмен из бывших комсомольских работников прислал фотографии иконы, которую ему предлагали купить для украшения офиса, даже по снимкам было видно, что это поздняя копия, причём довольно грубая. Общество охраны памятников интересовалось состоянием иконостаса в закрытой церкви под Тверью. Всё это Вернер разбирал быстро, делал пометки на полях, откладывал в сторону. Наработанный за десятилетия автоматизм позволял справляться с потоком, не включая глубокого внимания.
Около одиннадцати в дверь постучали, негромко, но уверенно. Вернер поднял голову от бумаг.
- Войдите.
На пороге стояла Антонина Дмитриевна Семёнова, заведующая отделом, женщина лет пятидесяти пяти, невысокая, плотная, с неизменной брошью в виде стрекозы на лацкане жакета. Семёнова свято верила, что хороший коллектив это прежде всего коллектив сплочённый, а сплочённость достигается совместными чаепитиями и обменом сведениями о личной жизни сотрудников. Вернер эту философию не разделял, но терпел, хотя бы потому, что Семёнова действительно хорошо знала своё дело и не лезла в его экспертизы.