Александр Трофимов – Levi Strauss & Co (страница 1)
Александр Трофимов
Levi Strauss & Co
Levi Strauss & Co
Стояло промозглое утро октября 1992 года - того самого октября, когда страна, еще не решив окончательно, жива она или нет, продолжала по инерции дышать, торговать и приспосабливаться к хаосу перемен.
«Рижский рынок» гудел, как растревоженный улей, из которого вынули матку и забыли сказать пчёлам. С тех пор как Гайдар в январе отпустил цены на волю - примерно с той же сердечностью, с какой выпускают кошку в форточку в январскую ночь, Москва превратилась в один сплошной базар. Торговали везде: у метро, на тротуарах, прямо из картонных коробок, с газеток, с капотов. Торговали шоколадками «Сникерс» по двести двадцать рублей, цена, сопоставимая с недельной продуктовой корзиной государственного служащего, водкой «Распутин» сомнительного происхождения, ваучерами Чубайса - хрустящими бумажками, которым надлежало превратить каждого гражданина в капиталиста, а превратившими большинство из них в ничто.
Аристарх Петрович Холмогоров - сорока восьми лет, инженер-технолог с двадцатилетним стажем на оборонном заводе, обладатель брюшка умеренного, лысины прогрессирующей и совести незапятнанной - стоял посреди этого вавилонского столпотворения и смотрел на «Волгу».
Автомобиль был прекрасен той особой, советской красотой, которая не нуждается в эпитетах: ГАЗ-24, цвет «белая ночь», резина новая, хром начищен. Хозяин - небритый мужчина в кожаной куртке, просил восемнадцать тысяч, и Аристарх Петрович прекрасно понимал: это грабёж. Но другой «Волги» не было. Других денег тоже.
Портфель он прижимал к боку с той особенной, затаившей дыхание бережностью, какая свойственна лишь отцу, впервые выносящему из кремовых стен роддома драгоценный сверток с новорожденным. Внутри этого потертого кожаного саквояжа, под газетой «Вечерняя Москва», покоилась сумма чрезвычайной значимости - одиннадцать тысяч рублей.
Сумма, собранная не столько кропотливым трудом, сколько хирургической ампутацией собственного быта. Завод разом вывалил на него заработок за три глухих, долгих месяца. Затем пришлось отсечь от сердца лоскут земли в Малаховке - шесть соток с небольшим дачным домиком. Вслед за участком канул в вечность сервиз «Мадонна» - гордость покойной тёщи, фарфоровые барышни с ангельскими личиками и непропорционально пухлыми ляжками. Он простился с ними без особой скорби, не без злорадства подумав, что даже сия фарфоровая Венера с её вечным сахарным прищуром служит нынче великой цели.
А вот, когда очередь дошла до картонных конвертов с чёрными кругляшами внутри, сердце Аристарха Петровича дало сбой. Коллекция грампластинок уходила под гул рынка, как полк дворянской кавалерии под картечь. Бетховен, Шостакович, ранний Высоцкий. Всё это легло на тяжёлый, залитый вчерашним дождём алтарь автомобильной мечты. Одиннадцать тысяч рублей. Цена, в которую обошёлся прижизненный переезд всей прежней вселенной в один портфель из свиной кожи.
- Одиннадцать, - произнёс Аристарх таким голосом, словно он признавался в чём‑то постыдном. Глаза при этом смотрели не на продавца, а куда-то вбок, на рыжие веснушки ржавчины капота соседнего «Москвича», словно искали там моральной поддержки.
Продавец - матёрый человечище с шеей борова и немигающим взглядом даже бровью не повёл. Уголок его рта лишь слегка дёрнулся в презрительной судороге.
- Семнадцать пятьсот.
Это было сказано не торгуясь, а констатируя закон всемирного тяготения. Аристарх переступил с ноги на ногу, чувствуя, как драгоценный портфель оттягивает руку жалким грузом собранных по сусекам крох. Он попытался изобразить на лице презрение к товару, но вышла лишь кислая гримаса человека, у которого внезапно заболел зуб.
- У меня только одиннадцать, - повторил он, и в голосе против воли прорезалась просительная нота, уже проигрышная.
- Тогда только метро, - философски подвёл итог продавец.
Аристарх почувствовал себя не покупателем мечты, а просителем в очереди за казённой похлёбкой. Вздохнув, он уже разворачивался, чтобы уйти, когда услышал голос.
Голос был негромкий, бархатный, такой голос, каким опытный доктор сообщает пациенту, что тот, в общем-то, здоров, но следует кое-что обсудить. Голос источал уверенность в завтрашнем дне - редчайший товар того времени.
- Простите великодушно, - произнёс голос, - но мы с коллегой не могли не заметить вашего... экспертного интереса к этому почтенному экипажу.
Аристарх обернулся.
Человек был лет сорока, среднего роста, с лицом, настолько располагающим к доверию, что это само по себе должно было насторожить. Плащ - явно финский, в таких плащах ходили люди, причастные к загранкомандировкам или к чему-то еще более завидному. Галстук повязан узлом «Виндзор», что в 1992 году означало примерно то же, что орден Почётного легиона.
Рядом с ним стояла женщина.
Аристарх Петрович был инженером и умел читать чертежи. Чертёж этой дамы был выполнен с безупречной точностью: каштановые волосы уложены в высокую причёску, которую в народе называли «вавилон» и которая требовала не менее сорока минут перед зеркалом. Серьги - золото, настоящее, взгляд - прямой, открытый, излучающий такую безупречную честность, что Аристарх Петрович немедленно вспомнил партийных инструкторов, умевших смотреть вот так же, пока несли полнейшую ахинею.
- Позвольте, - продолжал мужчина, протягивая руку с маникюром, - Эдуард. Просто Эдуард. А это Маргарита Львовна, наш финансовый директор.
- Холмогоров, - буркнул Аристарх и всё же пожал руку. Рукопожатие было твёрдым, деловым, без лишних сантиментов. - Аристарх Петрович.
- Имя - как у поэта, - улыбнулась Маргарита Львовна голосом, которым гладят кошек.
- Скорее, как у инженера, - сухо ответил он.
Эдуард засмеялся - точно в меру, не более двух секунд - и перешёл к делу:
- Аристарх Петрович, зачем вам этот металлолом? Смотрите: резина - прошлогодняя, карбюратор, ручаюсь, плакал, и просит он с вас столько, что за эти деньги можно купить полторы «Волги». - Он сделал паузу, позволяя словам осесть на дно сознания, как осадок в графине. - У нас послезавтра распределение экспортной партии. ГАЗ-24. Цвет «антрацит», велюровый салон, пробег заводской - ноль. Такие машины шли на Финляндию, понимаете? На экспорт. Качество сборки - небо и земля. И самое главное, это госцена. Самая роскошная версия со встроенной магнитолой обойдется вам в двенадцать пятьсот. Если без музыки, можно уложиться и в одиннадцать.
- Без музыки, - выдохнул Аристарх и тут же осёкся, ужаснувшись собственной прыти. - Музыка - это лишнее, совершенно лишнее…
Сердце его предательски сбилось с размеренного шага на галоп. Тот самый, знакомый до дрожи сердечный ритм, когда здравый смысл, этот старый брюзга с вечным «нет», уныло отходит в угол, уступая место бесшабашному юнцу по имени «а вдруг». Юнец уже приплясывал где-то в районе солнечного сплетения.
- Кооператив «Звезда», - продолжил Эдуард. - Зарегистрированы в июле девяностого, работаем официально, все документы в порядке. Если угодно, могу показать устав.
- Не надо устав, - сказал Аристарх, хотя надо было сказать: надо.
- Давайте поступим так, - Маргарита Львовна мягко вступила в разговор, как опытный дирижёр берёт управление оркестром, едва взмахнув палочкой. - Сегодня вечером мы подъедем к вам с предварительным ордером, обсудим детали. Вам удобно часов в семь?
Она произнесла это с такой непринуждённой уверенностью, что отказать казалось почти невежливым - словно отклонить приглашение на чай от давней знакомой.
- Можем и у нас в офисе, - добавила она задумчиво, чуть склонив голову к плечу, и на мгновение в её облике проступила усталая мягкость матери, а не деловая хватка предпринимательницы. - Но тогда только через два дня. Завтра и послезавтра я с ребёнком дома. Она бросила короткий взгляд на Эдуарда - быстрый, почти незаметный. Тот окинул её внимательным взглядом, чуть приподнял бровь, а затем снисходительно кивнул. В этом жесте читалась не просто поддержка, а молчаливое одобрение старшего по положению.
- Да, семь часов сегодня будет оптимально, - подтвердил Эдуард ровным, уверенным тоном, каким обычно подводят итог совещанию. - К тому же, Аристарх Петрович, вам так будет удобнее: не придётся никуда ехать, терять время. А мы всё привезём с собой - и ордер, и расчёты, и даже образец договора. Всё, чтобы вы могли принять взвешенное решение.
Аристарх Петрович потом долго думал: почему он согласился? Может быть, потому что октябрь был холодным, а жизнь - ненадёжной. Может быть, потому что «антрацит» с велюровым салоном звучал значительно лучше, чем облупленная «белая ночь». А может быть просто потому, что человеку в сорок восемь лет очень хочется верить: бывает на свете настоящая удача, а не только очереди, задержки зарплаты и талоны, за которые уже ничего не купишь.
- В семь. - Он бросил короткий взгляд на часы. - Плющиха, дом шестнадцать, квартира тридцать два.
- Плющиха? Так мы еще и почти соседи,- улыбнулся Эдуард.
* * * * * * * * * *
Плющиха встречала вечер равнодушно.
Район этот - старая Москва, переулки, дворы-колодцы, липы, которым по сто лет, - в девяносто втором году пребывал в состоянии задумчивости. Кооперативные ларьки уже проросли у каждого угла, как грибы после дождя; с одного торговали пивом «Балтика» и чипсами «Принглс», с другого - порнографическими журналами в пакетах, с третьего - всем сразу. Аристарх Петрович подходил к своему дому, когда увидел, что напротив его подъезда, перекрыв собой дорогу, стояла «Тойота Кресида» - автомобиль в то время примерно столь же редкий на московских улицах, как белый носорог в Останкинском парке. Капот был поднят. Из-под капота торчал человек.