Александр Трапезников – Ночные окна (страница 45)

– Ну и что же конкретно вы узнали? – спросил Волков-Сухоруков, продолжая прерванный разговор. – Имя убийцы Аллы Борисовны?

– Нет, этого мне выяснить пока что не удалось. Но есть один человек, которого мы как-то упустили из виду. Он держится несколько в тени. И очень хладнокровен.

– Кто же? – спросили они одновременно, нетерпеливо.

– Боюсь ошибиться. Мои подозрения связаны не с уликами, а с областью психиатрии, – ответил я. – А это для следствия слабый аргумент. Зона догадок, умственных рассуждений, копания в прошлом, в истоках поврежденного разума. Блуждание в лабиринтах подсознания, чем я постоянно и занимаюсь. Никаких твердых фактов нет. Так что потерпите, пока я их достану. Тогда и скажу.

– Мы же должны сообща действовать, – заметил Левонидзе. – Хотя бы намекни, что ли? А ну как этот человек убьет нынешней ночью еще кого-то?

– Не думаю. Он сейчас очень занят другим, насколько я понимаю. Более мирным делом.

– Он или она? – пытливо спросил Волков-Сухоруков.

– Оно, – отшутился я и потрогал голову: кажется, я все же получил сотрясение мозга. Кто же меня так удачно приложил сзади? Я теперь не сомневался, что подвергся нападению. Неизвестного злоумышленника. Хотя почему «неизвестного»? У меня были реальные предположения и на этот счет.

– Болит? – посочувствовал Георгий. – Сходить еще за льдом?

– Не надо. Я, наверное, вчера еще и перебрал с вином.

– Понятное дело… Цыгане! – сказал Волков-Сухоруков. – Мы там все крепко приложились к донскому. У самого голова побаливает. У вас тут, в кабинете, есть выпивка?

– Посмотрите в шкафчике.

Следователь достал водку и анисовый ликер. Левонидзе приготовил рюмки. А я, потянувшись с кушетки, поставил на проигрыватель пластинку с музыкой Моцарта. Волшебные флейты как-то сразу освежили мою голову, а коктейль придал дополнительные силы. Некоторое время мы сидели в полном молчании. Настенный циферблат показывал три часа ночи.

– А почему вы не спите? – спросил я.

– Бодрствуем потому, что опасаемся, как бы не произошло очередное убийство в клинике, – ответил Георгий. – Вот тебя же чуть не пристукнули! Мы уже два раза обходили все нежилые помещения.

– Надо бы и в жилые заглянуть, – заметил Волков-Сухоруков, прикладываясь к третьей рюмке. – А чего это вы во сне кричали? Бормотали что-то… про «ауди»?.. Что-то все время отрицали?..

Я несколько смутился, вспоминая свой сон. Меня выручил Левонидзе, которому тоже пришлась по душе водка с анисовым ликером.

– А ты сам получи по тыкве, еще не такой бред запоешь! – сказал он. – Меня другое интересует. Кто мог вывести из строя внутреннюю систему видеослежения?

– На этот вопрос я, пожалуй, смогу вам ответить, – произнес я. – Это тот, кто пытался «залезть» в мой компьютер, чтобы получить доступ к базе данных пациентов. Вернее, его интересовал всего один из них. Но думаю, что он не сумел вскрыть сервер и вывел компьютер из строя. А система видеослежения мешала ему обрести свободу действий.

– Кто же это? – вновь спросили они одновременно.

– Сатоси, – коротко сказал я. – Его интересует физик-ядерщик Точнее, его технические разработки. А если еще точнее, то вся далеко не простая личность Тарасевича, его образ мыслей, характер, отклонения от нормы, детские годы и все прочее, что мы называем «психологическим портретом пациента». Почему? Потому что ему нужно непременно изучить его, нащупать слабые стороны души, болевые точки, прежде чем начать действовать. И тут разумнее и удобнее всего воспользоваться услугами психиатра. То есть уже проведенной мною работой.

– Но… зачем все это нужно японцу? – спросил Георгий.

– Тебе же объяснили! – буркнул Волков-Сухоруков. – Сатоси охотится за секретными лабораторными изысканиями Тарасевича. И, видимо, хочет вербануть нашего физика.

– Я сам засек его на том, что он фотографировал страницы из черновой тетради Евгения Львовича, – добавил я. – Маленькая такая зажигалочка.

– Вот он-то тебя, значит, и долбанул по чердаку, – сказал Георгий.

– Вряд ли. Я смотрел через зеркало-окно. Он не мог меня видеть.

– Но мог чувствовать. Ты еще не знаешь этих япошек! Они же все – ниндзя. Шпионы и самураи.

– В любом случае, дело очень серьезное, – подвел итог Волков-Сухоруков. – Утром я непременно свяжусь с коллегами из ФСБ. Передам им всю информацию. Пусть Сатоси займется соответствующее Управление. Экономический и военный шпионаж – их работа. А моя – выловить Бафомета. Найти убийцу.

– Вместе отыщем, – поддержал его Левонидзе. – Это дело и моей чести. А то я и сам хожу под колпаком. Кстати, не пора ли нам вновь совершить ночной обход?

– А вы лежите, лежите, – обратился ко мне Волков-Сухоруков. – Без вас управимся.

Я все еще чувствовал себя скверно, но не настолько, чтобы отпустить сыщиков одних. Кроме того, у меня мелькнула мысль, что новое убийство в клинике действительно может произойти именно этой ночью, но… без помощи того убийцы, которого мы ищем. Я даже знал, кто должен стать очередной жертвой. Только бы не опоздать.

– Пошли, – сказал я, вставая с кушетки. – Мне невредно прогуляться.

Мы вышли в коридор, и я сразу повел следователей на второй этаж.

– Надо бы сначала осмотреть нежилые помещения, – выразил свое мнение Георгий. Волков-Сухоруков поддержал его.

– После! – буркнул я.

С лестницы навстречу нам спускался задумчиво-отрешенный Бижуцкий. Малиновая пижама сидела на нем, как концертный фрак.

– Этот никогда не спит, – шепнул Левонидзе. – Особенно в полнолуние.

– Куда путь держим? – громко рявкнул Волков-Сухоруков.

Борис Брунович вздрогнул, очнулся и едва не скатился с лестницы.

– Чего вы орете? – зашипел я на рыжеусого сыщика.

– Виноват, – отозвался он. – Но разве не странно, что тут ночью шляются туда-сюда всякие подозрительные личности? Да еще постоянно в пижамах!

– А в чем я, по-вашему, должен ходить? – возмущенно отреагировал Бижуцкий. – Это мой рабочий костюм, если хотите. Пижама, знаете ли, спасла мне жизнь, когда я перелез через подоконник и очутился в доме моего соседа Гуревича. Поэтому-то на меня и не обратили никакого внимания, приняли за своего. Там каждый был кто в чем, даже абсолютно голые, но только не в цивильном платье! А когда я скромно встал в уголке, то…

– Потом, потом! – перебил его Левонидзе. – Не видите разве, что мы заняты?

Я торопливо шел впереди, а остановился лишь перед номером Ларисы Сергеевны Харченко. Постучал, потом толкнул дверь. В комнате горел верхний свет. Мы всей гурьбой вошли в помещение. И замерли.

Актриса сидела в кресле, словно отдыхала. Губы ее были строго поджаты, а недовольный немигающий взгляд устремлен на нас. Она будто бы желала потребовать немедленного ответа за столь позднее вторжение в ее апартаменты. Но ничего не спрашивала. Двух мнений по поводу ее теперешнего состояния возникнуть не могло: она была явно мертва.

– Врата ада снова отворены!.. – глухо проговорил за нашими спинами Бижуцкий.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, ведущая к выздоровлению

Я хоть и не судмедэксперт, но сделал предположение, что смерть актрисы наступила около часа назад: температура тела еще не успела упасть. Тем временем Левонидзе и Волков-Сухоруков начали осмотр комнаты. Бижуцкий стоял возле двери в позе Бонапарта, сложив на груди руки. Лариса Сергеевна была облачена в нарядное платье, аккуратно причесана. На коленях у нее лежала открытая книга. Я взглянул на обложку. «Анна Каренина» Льва Николаевича. Она словно бы читала на ночь этот роман и… зачиталась. Так и осталась сидеть с широко раскрытыми удивленными глазами. Возможно, остановилось сердце. Возраст все-таки. С любовными играми нужно бы поаккуратнее… По крайней мере, никаких следов насильственной смерти я не обнаружил.

Зато Левонидзе нашел в ванной два бокала и полупустую бутылку шампанского. А Волков-Сухоруков – курительную трубку под креслом. Чему оба очень обрадовались. И сделали соответствующие выводы.

– Она кого-то ждала, дождалась, пила с ним шампань, читала вслух любимый роман, а потом… потом он ее убил, – сказал Волков-Сухоруков. И добавил: – А трубку забыл, она закатилась под кресло.

– Трубка принадлежит Тарасевичу, – заметил Георгий. – Это факт.

– А не кажется ли вам, господа, что преступник нарочно подбрасывает нам всякие явные улики? – задал вопрос я. – То нож с инкрустированной ручкой в бельевом шкафу Олжаса, то трубка? Слишком уж все просто. Даже смехотворно как-то. И каким образом он мог убить Ларису Сергеевну? Следов удушения и ножевых ранений нет. И почему она читала именно этот роман? Вот в чем вопрос.

– Он отравил ее, – высказал предположение Георгий. – Как Анну Каренину.

– Анна Каренина бросилась под поезд, – напомнил я. – Катерина Островского – с обрыва, а Муму утопили. Но это детали. Хотя насчет яда ты, возможно, прав. Нужна экспертиза. Вскрытие покажет. Но вероятно, что Лариса Сергеевна отравилась сама.

– Чем? – спросил Георгий. – Должен остаться пузырек или упаковка.

– Она могла принять, допустим, нечто, действующее не сразу. А упаковку из-под таблеток выбросить, спустить в унитаз, – ответил я.

Волков-Сухоруков с раздражением посмотрел на молчаливо застывшего Бижуцкого и сунул себе по ошибке в рот трубку Тарасевича.

– Ну а вы-то, вы, заходили в эту комнату? – рявкнул он, обращаясь к Б.Б.Б.

– Ежели бы заходил, то непременно бы оставил где-нибудь на стене надпись: «Врата ада», – невозмутимо отозвался Борис Брунович. – Я теперь всегда так делаю, когда натыкаюсь на чей-то труп. После моего пребывания в доме Гуревича…