Александр Трапезников – Ночные окна (страница 44)
Потом, кажется… я снова пошел в грот… Нет, зачем? Что мне там было нужно? Посмотреть, не появился ли новый труп? Или поглядеть на… прежний? Какая чепуха лезет в больную голову! Нет, потом был ужин. При свечах. Я сходил в столовую и принес нам с Анастасией омлет с копченым угрем и авокадо, мясо краба под майонезом и вино. Да, да! Мы с аппетитом ели и смеялись. Но почему при свечах? Потому что в Загородном Доме вдруг отключилась электроэнергия. Что-то произошло на местной подстанции, я сам звонил туда. Какая-то авария. Вся клиника погрузилась в темноту, лишь огоньки свечей – в коридорах и на лестницах, лучи фонариков. Самое удобное время для очередного преступления. Если кто задумал его. Час Бафомета.
– Час Бафомета… – повторил я громко, чтобы лишь услышать свой голос в темноте. И услышал его. А кто-то, как мне опять показалось, хихикнул. Даже вроде бы две красные точки сверкнули. Глаза? Конечно. В помещении явно кто-то находился. Я чувствовал тихое дыхание. И вспомнил, что, выйдя от Анастасии и заперев дверь в ее комнату, я пошел по коридору в свой кабинет. Держал в руке свечку. Должно быть, где-то было отворено окно. Порыв ветра задул слабый огонек, густая, вяжущая темнота. Холод. Затем – удар. Мрак. И это – все?
– Нет, это не все, – раздался надо мной тихий вкрадчивый голос.
Возможно, я «вспоминал» вслух? Или мне мерещится?
– Это далеко не все, – повторил тот же человек. – И тебе ничего не мерещится. Ты покуда еще жив. Чувствуешь. Но это скоро пройдет.
«Ну вот, – подумал я. – Теперь за слуховыми галлюцинациями последуют зрительные, а потом всякие неприятные тактильные ощущения…»
Так оно и произошло: где-то далеко в темноте появился слабенький огонек свечи. Он поднимался и приближался снизу, будто бы двигался из подземелья. Может быть, я нахожусь не в подвале, а в гроте? Вот почему тут так сыро и холодно. И не в гроте даже, а в самих катакомбах? Перетащили меня сюда, что ли?..
Огонек свечи между тем продолжал плыть ко мне. Его прикрывала от сквозняка восковая рука с иссохшими пальцами.
Я даже различил желтые обкусанные ногти. А вскоре увидел и лицо. Это была женщина с уродливой выпяченной губой. Параджиева!
– Тс-с! Тихо!.. – отчетливо произнесла она.
Значит, она разговаривает? А как долго притворялась глухонемой! С какой целью?
Параджиева поправила у меня под головой подушку. А затем пребольно щелкнула своими костяными пальцами по лбу и засмеялась.
– Сейчас все соберутся, тогда и начнем, – сказала она. – И подушка потом пригодится. Люблю это дело…
– Нечего ждать, – раздался все тот же вкрадчивый мужской голос. – Будем начинать без них. Когда подойдут – подключатся.
Его фигура выплыла из темноты. Он был облачен в зеленый балахон и маску: не то свиное, не то козлиное рыло, с паклевидной бородой, розовым пятачком и винтообразными рожками.
– Все должно быть по правилам, – продолжил этот урод с венецианского карнавала. – Итак, имя, фамилия, профессия? А вы записывайте!
В ногах у меня уселись неизвестно откуда вынырнувшие Жанна и Жан, с бумагой и карандашами в руках. Изготовились вести протокол.
– Да что, черт возьми, тут происходит? – слабо проговорил я. У меня было так мало сил, что я даже не мог как следует возмутиться.
Не обратив на мои слова никакого внимания, козлохряк забубнил, как лжепономарь на паперти:
– Вы обвиняетесь в следующих преступлениях… В убийстве Аллы Борисовны Ползунковой. С целью скорейшего получения завещанных вашей клинике десяти миллионов долларов. Разработав хитроумный план, вы произвели это злодеяние с особой жестокостью, что усугубляет вашу вину.
– Не я, ложь! – вылетело у меня из горла.
– Молчи! А то положу подушку на лицо, – предупредила меня Параджиева.
– Вы довели свою жену Анастасию Владиславовну Тропенину, урожденную Шиманскую, до безумия, подбросив ей перед открытием выставки собачью голову в кровать, – продолжил бубнить человек в маске. – Все с той же целью – завладеть ее капиталами.
– Нет, нет! – запротестовал я. – Все не так!
– Так, Саша, так, – мягко сказал Левонидзе, выдвигаясь из темноты. – Я же знаю. Только не хотел говорить.
– Вы довели до самоубийства одного из своих пациентов с Рублевского шоссе, который спонсировал клинику и оставил вам прощальное письмо-стихотворение: «Не горько ли тебе?..» Вспоминаете?
– Нет! – крикнул я.
– Нет? Кошкин жакет! – передразнил меня человек в маске и вдруг резко сорвал ее, приблизив свое лицо к моему. Это был Волков-Сухоруков.
– А мою дочь тоже не ты убил, сбив ее на своей «тойоте»? – прошептал он, скрипя зубами.
– У меня «ауди»!
– А в прошлом году была «тойота», – произнес Каллистрат, выйдя на свет из-за спины Левонидзе. – Я же был свидетелем этого преступления. А вы потом заплатили мне за молчание. И пригласили даже отдохнуть в вашей клинике. Может быть, тоже хотели убить?
– Ид-диот! – пробормотал я.
– Идиот – это я, – сказал Бижуцкий. И этот тут! Все собрались, черти, оборотни! – Вы сделали меня полным идиотом, – продолжил Б.Б.Б. – Развивали во мне психопатии. Будто нарочно экспериментировали с живым человеком. И я знаю, для чего. Потому что вы пишете монографию на эту тему. А я у вас – как подопытный кролик. Решили войти в анналы психиатрии? Встать наряду с Юнгом и Фрейдом?
– Подтверждаю его слова, – раздался голос Стоячего. – Истинная правда. Никакой он не трюфель, а мухомор!
– Да, да! Верно! Лжец! Обманщик! Тайный развратник! Вор! Убийца! – посыпались и другие голоса-возгласы. Замелькали гневные, искаженные в полутьме лица: братья Топорковы, Нехорошее со своим «семейством», Маркушкин, Николай Яковлевич, иные мои пациенты – бывшие, о которых я уже и забыл.
– Отдайте его мне, – попросила вдруг Нина, усаживаясь ко мне на колени и отталкивая писцов-протоколистов. – Он мне нравится. А потом делайте с ним, что хотите.
– Нет, мне! – потребовал Олжас, подтачивая на бруске нож с инкрустированной костяной ручкой. – Только мне. Я давно жду. Я голоден.
– И этот человек числился супругом моей Насти! – с возмущением произнес Гох.
– Почему «числился»? Я и есть, – возразил я, дергаясь под тяжестью усевшихся на меня тел.
– Есть буду я, – напомнил Олжас Сулейманович.
– А мы на это поглядим, – сказала непонятно как очутившаяся тут Харимади, которую держал под руку Парис. Впрочем, какая разница, откуда они все тут взялись, в этом подвале или катакомбах? Мне уже становилось как-то все равно. Вон – и Лариса Сергеевна Харченко там маячит, и Леночка Стахова, и Зара Ахмеджакова, и… и… кажется… сама мадам Ползункова со своей Принцессой на плече. Только вид у нее не очень здоровый. Оно и понятно – столько времени пролежать без движения.
– Так какие будут предложения? – спросил Тарасевич, постукивая сандаловой тростью по земляному полу. – У меня времени мало.
– Наш самолет в Токио через два часа, – добавил Сатоси. – И вообще, это ваша проблема – русских. Вечно вы в своих душах копаетесь! Начитаетесь на ночь Достоевского…
– Ладно, давайте, в самом деле, решать, – сказал Мишель Зубавин, громко зевнув. – А то цыгане у ворот ждут. Томятся без нас. Слышите?
Откуда-то издалека действительно доносились тоскливые гитарные переборы. На первый план выдвинулся господин Шиманский. Вид его не предвещал ничего хорошего. «Этот предложит либо закатать в асфальт, либо сбросить с вертолета», – подумалось мне.
– Господа! – начал Владислав Игоревич. – Процесс подходит к концу. Я требую…
Но договорить он не успел. Его оттолкнула… Анастасия и с подавляющей всех силой и гневом произнесла:
– А ну-ка, пошли отсюда все вон!
И положила мне на лоб свою прохладную, умиряющую ладонь. Лица и фигуры стали искажаться и исчезать. Мрак отступал, уползал в щели. Вроде бы даже прибавилось свежего воздуха.
А я… проснулся.
На столике в моем кабинете горела лампа, а я лежал на кушетке. Выходит, аварию на электростанции уже устранили и свет дали. Это хорошо. Но голова у меня по-прежнему трещала. Я потрогал лоб и обнаружил мокрое полотенце. И только сейчас заметил сидящего в кресле Левонидзе. А за столиком на стуле еще и Волкова-Сухорукова. Они тихо переговаривались, пока не услышали, как я зашевелился.
– Очнулся? – спросил Георгий. – А я тебя в коридоре нашел, прямо перед твоим кабинетом. Башкой в темноте стукнулся? Я тебе на темечко лед положил.
– Что случилось? – задал вопрос Волков-Сухоруков, внимательно глядя на меня.
– Не знаю. Не помню. Кажется, действительно споткнулся, – ответил я. Каждое слово в моей голове отзывалось болезненным толчком. – Или кто-то ударил сзади, – добавил я. – Но зачем?
– Если хотели убить, то уж убили бы – лежать бы не оставили, – заметил следователь ФСБ. – Может, решили просто попугать? Предупредить, чтобы особо не рыпался?
– А куда он рыпается? – спросил Георгий. – Он свое дело делает. Если только узнал что-то, что не положено. Случайно.
– Я за последнее время много чего узнал, – пробормотал я, закрыв глаза, – так мне было удобнее, меньше болела голова. – А сейф заперт?
– Заперт, – ответил Левонидзе. – Ты же даже от меня ключ прячешь.
Это было верно. Ключ я держал в этой же комнате, но в тайнике. Никто бы не догадался. Хотя я хранил его всегда под рукой и, в сущности, на виду у всех – в бутоне розы, который был единственным искусственным среди других живых цветков, стоящих в хрустальной вазе. Но даже если бы его обнаружили – надо еще знать шифровой код замка. А он у меня был швейцарской системы, так что вскрыть сейф можно было только с помощью автогена, да и то если крепко постараться. Я же сейчас больше всего беспокоился о дневнике Стаховой, ее видео– и аудиокассетах и своей картотеке.