Александр Трапезников – Ночные окна (страница 42)

– Есть, – кивнул Левонидзе. И вытащил на свет золотой «ролекс», жемчужные бусы и серьги с изумрудами. Торжествующе положил их рядом с грязными шлепанцами и окровавленным ножом. – Вот. Эти улики дорогого стоят.

– Тянут на несколько десятков тысяч баксов, – согласился Волков-Сухоруков.

– Кого обшмонал? – уже профессионально, спросил я.

Левонидзе посмотрел на меня с уважением и ответил:

– Твоих ассистентов. Подумал: почему бы и персонал не проверить? И попал в самую точку! Часики нашел в сумочке у Жанны, а бусы и серьги – за зеркалом в комнате Жана.

– Зачем мужику женские украшения? – спросил Волков-Сухоруков.

– Он гей, – пояснил Георгий. – Падок на всякие цацки и брюлики. Да и Жанка жадна до предела. Они оба могли заманить Аллу Борисовну в грот и там прикончить. Мотив ясен. Давайте решать, господа сыщики, что будем теперь делать?

– Итак, – подытожил Волков-Сухоруков. – В наличии у нас пять главных подозреваемых: Бижуцкий, Стоячий, Олжас и парочка ассистентов. Что-то уж больно много. Но это лучше, чем ни одного.

– С меня подозрения уже сняты? – спросил Левонидзе.

– Не торопитесь, – взглянул на него следователь ФСБ и начал раскуривать трубку. – Я еще ничего не решил. Но прежде всего мне нужно допросить главных обвиняемых. Где это можно сделать, доктор, чтобы никто не мешал?

– В оранжерее, – подумав, ответил я. – Но только в моем присутствии.

– Я вам их сейчас туда приведу, – добавил Георгий.

Левонидзе запускал в оранжерею подозреваемых по очереди. Вот только Олжаса нигде не могли найти. Наверное, опять поперся к цыганам. Там продолжалась дикая оргия, праздник жизни, какофония чувств, словно музыкальное оформление к происходящим в клинике событиям. После допросов я решил непременно побывать в таборе…

Первыми сломались мои ассистенты. Перед неопровержимыми уликами, когда Волков-Сухоруков устроил им очную ставку и перекрестный допрос, предъявил часики, бусы и серьги, они пустили явно фальшивую слезу и признались. Но не в убийстве Аллы Борисовны Ползунковой, а в том, что действительно были в гроте, гуляли, заглянули, зашли. Увидели страшную картину преступления. Испугались. Но вот кто из них первым предложил обобрать труп? – этого не могли сказать, не вспомнили. Виноваты, соблазнились дорогими украшениями. И снова ненатурально заплакали.

– Мародеры! – с презрением произнес Левонидзе. – В военное время вас надо было бы расстрелять.

– И прикопать где-нибудь в лесу, – добавил Волков-Сухоруков. – Это еще не поздно сделать. Я подумаю над вашей дальнейшей судьбой. Видели кого-нибудь возле грота?

– Каллистрата! – хором ответили Жан и Жанна. – Он там крутился.

– В понедельник получите расчет, – сказал я. – А пока идите. И никому ни слова.

Левонидзе отправился за Каллистратом, а в оранжерею запустил Антона Андроновича Стоячего. Волков-Сухоруков выложил перед ним грязные шлепанцы.

– Ваши? – спросил он.

– Мои! – обрадовался грибоед. – А я их несколько дней искал! Очень удобные для моих мозолей. Другие башмаки пятки трут. Где нашли-то?

– Да у вас под кроватью, – ехидно отозвался сыщик. – Сами туда спрятали, и не помните? Странно.

– Рассеян больно.

Стоячий тотчас же снял свои туфли и надел шлепанцы. Прошелся по оранжерее, словно гарцуя. Выглядел очень довольным. Волков-Сухоруков многозначительно посмотрел на меня. Я понял, что он хочет сказать: убийца себя так вести не станет. Либо Стоячий дьявольски хитер и обладает железными нервами, либо он ни в чем не замешан.

– Вы заходили сегодня в грот? – все же спросил сыщик.

– Да я даже не знаю толком, где он находится! – ответил Антон Андронович. А вот это уже была ложь. Характерная известь на шлепанцах говорила об обратном. Но прижать его сейчас было невозможно. Нужна экспертиза.

– Ладно, свободны, – проворчал Волков-Сухоруков. – Позовите там Бижуцкого, он за дверью.

В оранжерею вошел Борис Брунович. В своей неизменной пижаме малинового цвета. Он понюхал гладиолусы и безмятежно взглянул на нас.

– Давайте признаваться, – строго произнес Волков-Сухоруков. – Вы были сегодня утром в гроте. И потеряли там зажигалку.

– Да, совершенно верно, – ответил Бижуцкий, продолжая нюхать другие цветы. Просто наслаждаясь этим.

– А вы не заметили ничего необычного… на скамейке? – напряженно спросил следователь.

– Заметил, – все так же безмятежно и ровно отозвался Борис Брунович. – Там сидел труп Аллы Борисовны Ползунковой.

– Вот как? – несколько разочарованно сказал Волков-Сухоруков. А что он ожидал услышать? – Так прямо и сидел?

– Ну… полулежал, если точнее.

– И вы этому не удивились, не испугались.

– А чего ж бояться-то, чему удивляться? После того как я заглянул однажды ночью в окно к моему соседу Гуревичу – и увидел там та-а-кое!.. – Бижуцкий понизил голос, оглянулся: – Все остальное теперь кажется семечками, уверяю вас! Вот у Гуревича было действительно страшно, удивительно. Настоящий бал сатаны. Бафомета.

– Бафомета? – ухватился за это слово сыщик. – Что вы о нем знаете?

– Только то, что он правит бал в этом мире. А Гуревич – его правая рука. Или левое копыто.

– Оставьте Гуревича в покое! – разозлился Волков-Сухоруков. – Отвечайте по существу. Что вы сделали после того, как увидели труп в гроте? И почему никому не сообщили?

– Я не вмешиваюсь в земные дела, – подчеркнуто-презрительно сообщил Бижуцкий. – Это прерогатива людей мелких, суетных. А после шабаша у Гуревича…

– Заткнитесь! – совсем уже грубо взъярился следователь. Привык там у себя в подвалах орать. Пришлось мне вмешаться.

– Спокойнее, спокойнее, – произнес я. – Мне кажется, Борис Брунович, что вы нам еще не все сказали. Это вы оставили ту надпись на потолке в гроте? Не так ли?

– Я, – кивнул Бижуцкий. – «Врата ада». И стрелку нарисовал. Мела у меня под рукой не было, пришлось воспользоваться кровью.

– Но зачем?! – схватился за голову Волков-Сухоруков. – Вы что, идиот?.

Борис Брунович не обиделся. Он пояснил, понюхав еще один цветок – красную розу:

– Душа ее, как я полагаю, должна была отлететь в Аид. И чтобы она не заплуталась, я указал стрелкой, в каком направлении надо двигаться – в катакомбы. Поскольку ад, как мы все хорошо знаем, находится в центре Земли.

В логике ему, по крайней мере, отказать было нельзя.

– А кроме того, – продолжил Бижуцкий, – точно такую же надпись – «Врата ада» – я видел в доме моего соседа Гуревича…

– Все, хватит! – остановил его сыщик, запыхтев трубкой. – Ступайте прочь.

Когда Борис Брунович удалился, сорвав тайком флокс, Волков-Сухоруков посмотрел на меня.

– У вас тут все такие? – сердечно спросил он.

– Разные, – уклончиво отозвался я.

В это время Левонидзе ввел в оранжерею Каллистрата.

– В гроте сегодня были? – уже как-то вяло спросил сыщик.

– Прохаживался мимо, – ответил профессор-бомж. – А что случилось?

– Ничего подозрительного не заметили? – задал вопрос Георгий.

– Как же! Заметил. Навстречу мне шли – знаете кто? Наша актриса с этим молодым парнем, Парисом. Они не только держались за руки и ворковали, но и… Вы только представьте себе: целовались!

– Целовались? – устало переспросил Волков-Сухоруков. – Почему? – И посмотрел на меня. Словно я должен был немедленно принять какие-то меры. Может быть, посадить обоих в карцер. Или расстрелять.

– Потому что у них, наверное, чувства-с! – ответил вместо меня Левонидзе. И усмехнулся.

– Позор! – с возмущением произнес Каллистрат. – Она ему в прабабки годится!

– Ну и клиника… – пробормотал сыщик

Левонидзе решил вступиться за честь мундира.

– Нормальная клиника, – возразил он. И добавил: – Для ненормальных.

Когда мы отпустили Каллистрата восвояси, я спросил:

– Ну что, будем теперь вызывать Харченко и Гамаюнова?