Александр Трапезников – Ночные окна (страница 32)
Не счесть людских грехов и пороков, связанных с душевными заболеваниями и муками. У меня имелась целая алфавитная картотека, куда заносились имена пациентов, подверженных злопамятству и гордыне, зависти и гневу, праздности и лени, унынию и болтовне, самолюбованию и мечтательности, лживости и ревности, обжорству и пьянству, воровству и жестокости, мстительности и ненависти, разврату и содомии, сквернословию и чародейству, сребролюбию и тяге к человекоубийству, жадности и насмешничеству, презрению и равнодушию, и многому-многому другому. Но в основе всего, как мне всегда казалось, лежит отсутствие в душе и сердце Бога. Эта пустота неизменно заполняется ядовитыми испарениями, в них кипит, булькает, хохочет, рыдает и рождается страшно уродливое существо – твое второе «Я», твой брат-близнец, который всегда будет находиться с тобой в вечной борьбе, пока не одолеет. Ни крепкий разум, ни стойкие нравственные принципы тебя не спасут. Они могут лишь оберегать до поры до времени, до того гибельного часа, когда зверь вырвется наружу. Поведет к вратам ада. И это непременно произойдет, потому что ты сам отвернулся от твоего Господа.
«А ты? – задал я сам себе этот сакраментальный вопрос, бродя вдоль пруда, уже почти полностью покрытого опавшей красно-желтой листвой. – Что сделал ты, чтобы обрести жизнь вечную?» Не горько ли тебе от содеянного (или не сотворенного!) за многие годы, не страшно ли держать ответ? Жизнь проходит, а в душе твоей все так же темно и сыро, как прежде. Не пришла ли пора бросить эту проклятую клинику с ее скопищем грехов и пороков и прямой дорогой отправляться в монастырь, в келью? Психиатрия уже не для меня – устал. Но кто же ропщет, неся свой крест? Один человек, по притче, обессилев, взмолился Господу: «Боже, освободи меня от моего креста, слишком тяжек!..» И путь привел его к месту, где лежали другие кресты. Человек долго выбирал, примерялся, а взял, в конце концов, тот, который и носил прежде. Потому что Спаситель дает тебе по твоим силам.
Мне вдруг вспомнились стихотворные строчки одного моего давнего пациента, когда я только-только открыл клинику. Они были именно о душевной горечи:
Этот человек, подверженный суицидным настроениям, обладатель огромного состояния и жены-красавицы, позже, как я узнал, застрелился в своем особняке на Рублевском шоссе. Вот так. У гроба карманов нет. И избавить его от душевных мук я не смог. Впрочем, как и самого себя. Ну и как тут не сказать: а не грош ли цена всей этой психиатрии в базарный день?
За спиной я услышал смех и воркование. Оглянулся. Это Мишель Зубавин, личный пилот моего тестя, флиртовал с Жанночкой. Он все же удалился от летательного аппарата дальше, чем на пятнадцать метров. Что ж, я уже давно понял: человека, в сущности, остановить невозможно. Пустое дело. Гибельное.
После завтрака (на котором присутствовали не все обитатели Загородного Дома) я проводил сеанс психотерапии в кинозале. Желающие принять в нем участие разместились в удобных креслах, обменивались веселыми репликами и шутками. Я же расхаживал по сцене перед белым полотном экрана и вновь был энергичен и сосредоточен. Работа превыше всего. Кроме того, мной было приготовлено несколько сюрпризов, для разыгрываемой «психодрамы».
– Дамы и господа! – начал я, когда в зале погас свет; луч одного из прожекторов был направлен только на меня. – Сейчас призываю вас быть очень внимательными. У Скотта Фицджеральда в одном из его романов есть такой эпизод. Кинопродюсер объясняет своему приятелю, полупьяному литератору, как надо писать сценарии. У того в это время происходит творческий и душевный кризис, он выдохся, ему все надоело, проблемы в семейной жизни и все такое прочее. Можете дополнить перечень существующих проблем сами, как вам будет угодно. Во фрагменте, который вы сейчас увидите, участвовали профессиональные актеры. Я же буду комментировать действие, чтобы дополнить зрительный ряд. Итак, Жан, прошу вас!
Мой ассистент включил кинопроектор. Я отошел в сторону, чтобы не загораживать экран. В кадре появилась большая комната, уставленная реквизитами, в кресле-качалке сидел мужчина, тупо глядящий в окно.
– Это наш литератор, – сказал я. – А теперь в помещение входит миловидная девушка, его стенографистка. Он вяло смотрит на нее, но она его не замечает. Чем-то сильно озабочена или взволнована. Девушка снимает перчатки, открывает сумочку… Вытряхивает из нее на стол две монеты, ключи и спичечный коробок. Потом смотрит на часы. Ключи и одну из монет она кладет обратно в сумочку, другую оставляет рядом с телефоном. Свои черные перчатки несет к камину и бросает внутрь. Присев на корточки, достает из коробка единственную – как вы видите – спичку. И вдруг неожиданно звонит телефон. Девушка берет трубку, слушает и…
Я умолк, поскольку молоденькая актриса с экрана сама произносит единственную в этом кинофрагменте фразу: «Я в жизни не имела черных перчаток». После этого она опустила трубку, вновь присела перед камином и зажгла спичку, боясь, что та погаснет.
– Спичка единственная, – напомнил я зрительному залу.
И тут девушка неожиданно оглядывается, чувствуя, что в комнате находится еще кто-то, следящий за каждым ее движением.
Камера остановилась на лице литератора. Крупным планом были взяты его удивленные глаза. Потом пленка оборвалась, Жан выключил кинопроектор.
– Все? – спросил кто-то из зрительного зала. Я узнал голос Тарасевича.
– Все. Достаточно, – подтвердил я, вновь выдвигаясь на сцену перед экраном. – Продолжение вы придумаете сами. Видите ли, герой Фицджеральда, кинопродюсер Монро, пытался этим эпизодом заинтриговать литератора-сценариста. Заставить его думать. И заметьте, никто в этой сцене не мечется, не гримасничает, не ведет дешевых диалогов, которыми перенасыщены наши глупые телесериалы. Здесь всего одна-единственная фраза, которую произносит стенографистка. Жанр, спросите вы? Да какой угодно: детектив, мелодрама, а может быть, комедия? Или модный теперь триллер? Всего одна строчка прямой речи – и загадка. Фицджеральд ответа не дал. Попробуйте разгадать его тайну своими силами.
По-прежнему один из прожекторов освещал только сцену; зрительный зал оставался полутемным.
– Я не понимаю, зачем она оставила на столе одну из монет? – спросил Каллистрат.
– Вот вы бы, несомненно, смогли дописать этот сценарий до конца, – отозвался я. – Иначе бы не спросили про этот штрих. Действительно, зачем? Думайте, выдвигайте свои версии. Используйте свой личный опыт.
– И почему она хотела сжечь перчатки? – подал голос Сатоси.
– Избавиться от улик, – ответила Леночка Стахова. – Поэтому и солгала в трубку.
– Она совершила какое-то преступление, – сказала Ахмеджакова. – Убила своего мужа.
– Муж сидит в кресле-качалке, – возразил Гох. – Скорее уж отравила любовника.
– Или богатого дядюшку, чтобы получить наследство, – высказался Гамаюнов.
– А вот кто звонил по телефону? – спросила Лариса Сергеевна Харченко. – Следователь-дознаватель?
– Главное, господа, это – детали, – вновь вмешался Каллистрат. – Фицджеральд не так прост, уверяю. Он намеренно обозначил в тексте две монетки, ключи, перчатки и спичечный коробок с единственной спичкой. Нужно исходить именно из этого набора вещей, деталей. В них – шифр к сейфовому замку.
– Нет, не в них, а в трех персонажах, – сказала актриса.
– Не понял. Стенографистка, мужчина в кресле-качалке, а кто же третий? – обратился к ней пианист.
– Тот, кто позвонил по телефону, – ответила она.
Я был рад, что в кинозале разгорается спор, обмен мнениями. И старался больше не мешать, присев на стул у края сцены. Тут присутствовали почти все мои «гости». Правда, в полутемном зале я не слишком отчетливо различал их лица, но достаточно было и того, что они говорят. Имеющий уши – услышит. Важно было, чтобы они именно «проговорились». Экстраполировали кинофрагмент на себя. Думаю, что даже Скотт Фицджеральд остался бы доволен, слушая их версии. Вряд ли он подозревал, что когда-нибудь проходной и незавершенный эпизод из его «Последнего магната» будет использован в «психоигре» неким Александром Анатольевичем Тропениным, модным московским психиатром. Спор в зале между тем становился все оживленнее. Говорили, перебивая друг друга.
– Давайте я вам сейчас все объясню! – перекричал остальных физик Тарасевич. Он даже поднялся на сцену, опираясь на сандаловую палку. – Все очень просто. По всем законам термодинамики, в нашем киносюжете должен произойти взрыв. Ружье, так сказать, выстрелит. Но в этой цепной реакции отсутствуют некоторые звенья. Прежде всего начало. Позволю себе пофантазировать и предложить следующий вариант сюжета. Тема для Квентина Тарантино.
– Во как! – издал возглас Каллистрат. – Значит, криминал?
– Ну а как же иначе? – отозвался Тарасевич. – Только криминал особый, мистический. Вот Александр Анатольевич не даст мне соврать, что неосознанный инстинкт всегда сводит в одной точке пересечения координат времени и пространства жертву и убийцу: их неодолимо влечет друг к другу, об этом писал еще Ломброзо. Не столько преступник ищет свою жертву, сколько она – его. Их узы крепче, чем узы любви и дружбы. Более того, в них обоих заложена возможность мимикрии и трансформации, смена ролей, перехода из одного качества в другое. Когда палач становится жертвой, а та – мучителем. Если не на физическом, то на нравственном уровне. Либо в некоем мистическом смысле. В постпреступном мироощущении.