Александр Трапезников – Ночные окна (страница 22)

– А счастье? – спросил он. – С ним-то как? Ни у кого в вашей истории его не было. Ведь жертвенность – самообман, та же гордыня. Павлину Милосердному надо было бы держать слепого мальчугана на цепи в подвале, чтобы тот не злил жителей города своими высказываниями. А соседа ночью подкараулить и ухайдокать лопатой, чтобы не мешал больше медицинским работникам.

Я раскрыл томик Шамфора на заложенной странице, прочитал:

– Счастье – вещь нелегкая, его очень трудно найти внутри себя и невозможно обнаружить где-либо в ином месте.

– Это правда. Что ж, пожалуй, пойду.

Тарасевич встал, окинул взглядом библиотеку, стеллажи с книгами, колышущуюся занавеску на двери в парк и добавил:

– Лучшего места для убийства подыскать трудно.

Потом ушел, постукивая сандаловой тростью по полу.

Продолжить чтение мне не удалось. Через несколько минут явился новый гость.

Вернее, это была гостья. В библиотеку осторожно заглянула голова, крашенная басмой, пудрой, белилами и румянами, со вставной челюстью и пластическим носом.

– Можно? – спросила Лариса Сергеевна Харченко, подслеповато щурясь. Очков она не носила, хотя постоянно на что-либо натыкалась. Вот и теперь, услышав мой голос, она направилась не ко мне, а к соседнему столу, на котором стоял гипсовый бюст Марка Аврелия. К слову сказать, очень на меня похожий. Так, по крайней мере, утверждала моя жена Анастасия: его лицо всегда спокойно и в горе, и в радости.

– Голубчик, вы сегодня что-то очень бледны, видно, совсем заработались, – обратилась она к римскому императору. – Отдыхать надо, делать по утрам пробежку.

Поскольку ответить тому было нечего, я деликатно пересел за соседний стол, сдвинув истукана в сторону. Но актриса не обратила на эти манипуляции внимания, пребывая в своих мыслях.

– Итак, – произнес я. – Что вас беспокоит?

– Гроза, – ответила Лариса Сергеевна. – Вы знаете, когда-то я играла в «Грозе» Катерину. Кажется, то было вчера. Бурный успех, овации, море цветов, поклонников… А сейчас лишь сверкают молнии, гремит гром, но сама гроза никак не разразится. Такое ощущение, что я возвратилась в самые прекрасные дни моей юности. Когда меня… похищали, увозили, безумно любили и даже стрелялись из пистолетов.

– «Это же хорошо, – ответил за меня Марк Аврелий. – Непрестанное течение времени постоянно сообщает юность беспредельной вечности», – а Александр Анатольевич Тропенин подумал: «Юность-то ваша прошла в воровском притоне, там-то наверняка постреливали».

– Милый мой доктор, – продолжила Лариса Сергеевна. – Я нынче очень счастлива.

– Чудесно. Пребывайте в этом состоянии всегда.

– Хочу поделиться с вами. Я… летаю. Я летаю от любви. Я влюбилась.

У меня чрезвычайно стойкая нервная система, поэтому я лишь посмотрел в пустые глазницы императора и украдкой вздохнул.

– Замечательно, – сказал я.

– Но это вас не шокирует?

– Нисколько.

– Но я ведь, как бы это сказать, не так уж и молода.

– Это не имеет значения.

– Мой избранник находится здесь, в вашей клинике, – торжественно произнесла актриса и поглядела в ту сторону, где от порыва ветра вновь стала колыхаться занавеска. Мне почему-то показалось, что нас подслушивают. «Любовные романы в Загородном Доме среди моих «гостей»? – подумал я. – Такое случалось и прежде и ни к чему хорошему не приводило. Лишние эмоции, стрессы». Как правило, я всегда старался поскорее избавиться от таких беспокойных пациентов. А ведь актрисе под семьдесят, не нимфа, может и сердце не выдержать от бурной страсти.

– Кто же он? – мягко спросил я.

– Пока это секрет. Мы решили не афишировать наши встречи. Но он отвечает мне взаимностью. Тоже любит меня. И он… хочет скрепить наши отношения узами брака.

– Разумно, – кисло улыбнулся я. Может быть, это Тарасевич? Он тоже одинок. Ну не Каллистрат же? Хотя чем только этот поганец Купидон не шутит! Крылья ему оборву, если поймаю.

– Что вы на это скажете, дорогой Александр Анатольевич?

– Слов нет, – искренне отозвался я.

– Они и не нужны, – засмеялась актриса. – Тогда я… полетела!

Лариса Сергеевна погладила почему-то Марка Аврелия по гипсовой голове, почти вспорхнула со стула и двинулась к стеклянной двери.

– Не туда, в другую сторону, – сказал я, провожая ее в нужном направлении.

После актрисы в библиотеку ненадолго заглянул Бижуцкий, порылся на полках с книгами, выбрал себе одну' «на сон» – басни Крылова.

– Люблю, знаете ли, про всяких зверушек, – смущенно доложил он. – А сегодня ночью никто больше в клинику не залезет? Как в прошлый раз?

– Да и вчера никого не было, – ответил я.

– Ну-ну, – пробормотал он, опасливо покосился на открытую стеклянную дверь и ушел.

На всякий случай я позвонил по сотовому телефону охраннику. Дежурил по-прежнему Сергей, смениться он должен был только утром.

– Будьте сегодня ночью особенно бдительны, – сказал я. – Доберманов с цепи не спускайте, гости еще не спят.

Собаки были хорошо дрессированы, на посетителей клиники никогда не бросались – я специально «знакомил» их с моими пациентами. Но мало ли что. По крайней мере, старался держать собак от них подальше, давая вволю побегать лишь ночью.

Вскоре ко мне пришли Олжас и Сатоси, вернее, завалились, поскольку маленький японец подпирал толстого казаха. Настроение у них, судя по всему, было веселое.

– Я спросил сегодня таксу, у такси какая такса? – проговорил Олжас, плюхнувшись в кресло. Сатоси примостился рядышком на стуле, сложив на коленях ладошки.

– Европейцы слишком много внимания уделяют вопросам смерти, – произнес он многозначительно. – А это, неверно, путь заблуждений, тупик. Да и другие излюбленные вами «ценности» ложны.

– Угу, – кивнул Олжас. И икнул.

– Что более всего трогает человеческую душу? – продолжал японец. Я пожал плечами, давая ему высказаться. – Мы только что спорили на эту тему с Олжасом. Ваш великий поэт Пушкин утверждал, что есть три струны, на которых можно играть. Это – ужас, сострадание и смех. А вот Хемингуэй называл другие три громких аккорда – смерть, любовь и деньги. Вся западная цивилизация замешана на этом. Литература, искусство… Нет только созерцательности и отрешенности.

– Ага, – подтвердил Олжас. – Я хочу вам по этому поводу рассказать одну скверную историю. Потому что она случилась в сквере.

Сегодня его что-то тянуло на каламбуры. На своей родине, в Астане, он занимал какой-то высокий пост, а здесь пребывал инкогнито.

– Мы вспомнили времена нашей молодости, – добавил Сатоси. – Мы ведь вместе учились, мама у меня русская, я долгое время жил в Москве. А история действительно произошла, в сквере возле «Бауманской». Олжас вынудил меня… похоронить его заживо.

– Да, – подтвердил казах. – Вот вам, пожалуйста, и смерть, и ужас, и любовь, и деньги, и смех.

– Пока что один туман, – сказал я. – Поподробнее, если можно.

– Конечно, – кивнул японец. – Слушайте. Олжаса настойчиво преследовала одна девица, вольных, так сказать, нравов.

– Была влюблена в меня как кошка, – самодовольно добавил казах, глотнув из заветной фляжки.

– Он подцепил ее на какой-то вечеринке в общежитии. Девица, если не ошибаюсь, была студенткой пединститута.

– Физкульттехникума, – поправил Олжас. – Рапиристка. Льняные волосы, голубые глаза… А фигурка!

– Эта фехтовальщица быстро смекнула, что Олжас, принадлежавший к старшему, правящему в Казахстане жузу, весьма состоятельный и перспективный молодой человек. И задалась целью женить его на себе. Забеременела. Дело дошло до прямого шантажа и угроз. Она обещала покончить с собой, если Олжас не выполнит данное ей слово.

– Никаких «слов» я не давал, – вставил казах. – Всего лишь намекал, да и то спьяну.

– Так или иначе, но ситуация начинала выходить из-под контроля, – невозмутимо продолжил Сатоси. – Мне было больно следить за его мучениями.

– Моя родня никогда бы не дала согласия на этот брак. К тому же в Алма-Ате меня ждала намеченная еще с детства невеста, – сказал Олжас. – Я был готов бросить учебу и бежать хоть на край света. Скверная история, чего уж говорить!..

– Потом она стала требовать откупных. Денег.

С этими словами Сатоси прогремел гром, где-то в отдалении. Видимо, грозовые тучи стали перемещаться к северу.

– Денег у меня не было, – сказал Олжас, почему-то понизив голос, словно нас могли подслушивать. – И я задумал ее убить. Помните, как у Драйзера? Пошли бы на пляж, взяли бы напрокат лодку, а там она бы и перевернулась. Девица хорошо фехтовала, но плавать совершенно не умела. Впрочем, я тоже. Но у меня был припасен спасательный круг.

– Я не знал о его намерении утопить рапиристку, иначе, разумеется, постарался бы отговорить его от этой глупой затеи. Зачем все непременно нужно доводить до смерти? Есть тысячи других способов решать проблемы. Но для этого надо посетить наш «Сад камней» в храме Рёандзи, чтобы постичь молчаливое созерцание, в котором пребывает истина. Увидеть внутренним взором все пятнадцать камней и достичь просветления. Интуитивного осознания своей органической связи с окружающим миром.

– «Сад камней»? – переспросил Олжас.

– Это великая тайна, сотворенная буддийским монахом Соами, – кивнул японец. – Кажущаяся простота сада обманчива, она покоится на фундаменте иного видения мира. Пятнадцатого камня перед глазами никогда нет, его загораживают соседние. С какой бы точки ты ни смотрел – видишь всегда четырнадцать. Пятнадцатый постоянно прячется. Гениально спланированный хаос, тонкий расчет и глубочайший смысл. Асимметричная гармония, бесконечная изменчивость мира. Но ты, мой друг, в те годы ослепленный прелестью суеты, не смог бы разглядеть даже и одного камня.