Александр Трапезников – Ночные окна (страница 14)

– Его бы дворецким в Англию, в какой-нибудь старый замок с привидениями, – похвалил Левонидзе. – Впрочем, ему здесь тоже неплохо, да и призраков хватает. Порой не отличишь: кто еще живой, а кто уже мертвый. Но в любом случае у каждого из-за плеча какой-нибудь скелет выглядывает.

Я промолчал, поскольку был согласен с Георгием. А еще потому, что дыхание этого «скелета» ощущал и за своей спиной. Едва мы прошли несколько метров, как встретили Жанну.

– Наши дамы там, в теремке, готовы перекусать друг друга, – тревожно сообщила она. – Я как раз за вами.

– Что ж, посмотрим, – кивнул я. – Только никогда не торопитесь. Излишние волнения и спешка всегда передаются нашим гостям. Дай воде покипеть, и она вся выкипит.

– И даже к последнему вагону поезда не мчись сломя голову, – добавил Левонидзе. – Поскольку его-то как раз и отцепят в первую очередь. Поверь, Жанночка, двум старым мудрым черепахам.

Мы медленно двинулись вслед за длинноногой ассистенткой к теремку, откуда доносились возбужденные голоса. К девичнику из поэтессы, путаны и актрисы присоединилась еще и Ползункова с Принцессой на руках. Полный сбор здешних женщин. Анастасию я, разумеется, выделял в особую категорию и не сопоставлял ни с кем. Признаться, более всего меня сейчас озадачивали следующие моменты: сигареты «Честерфилд», которые курил Владимир Топорков, и окурок, оброненный неизвестным злоумышленником у ограды; следы протектора джипа, который мог принадлежать тому же среднему братцу; а также клочок серой рубахи в моем кармане – он вполне соответствовал одеянию младшего Топоркова. Возможно, кто-то из них пытался ночью пробраться в клинику, но зачем? Выводы в любом случае делать было рано.

Остановившись возле теремка, мы стали прислушиваться к беседе. (Жанну я отпустил восвояси.) Сейчас дамы разговаривали более тихо, но были явно чем-то напуганы. Причина выяснилась довольно скоро. Левонидзе не смог сдержать злорадной усмешки.

–…я заявляю, что готова собрать свои вещи и уехать отсюда немедленно. – Голос принадлежал поэтессе Ахмеджаковой, гордящейся своим древним княжеским родом, что, впрочем, не мешало ей во время ночного сна регулярно мочиться в кровать. Параджиева, отвечающая за смену постельного белья, постоянно жаловалась мне на эту поэтическую слабость. Я же никогда не придавал этому особого значения, поскольку лечу не энурез, а мозги.

– Но вы уверены, что не ошиблись, милочка? – спросила актриса.

– О господи!.. – простонала вдова.

– Даже забавно! – фыркнула путана.

– Нет, не ошиблась, – ответила поэтесса. – Я лишь сегодня вспомнила, где видела его лицо. Лицо этого страшного казаха. Олжас, кажется? Так вот. Десять лет назад в одной газете была напечатана его фотография. И подпись: «Людоед из Чимкента». Он скушал, если мне не изменяет память, штук пятнадцать молоденьких девушек Варил плов в чане.

– Вам-то чего бояться? – язвительно спросила путана. – Молоденьких же…

– А что же с ним приключилось дальше? – поинтересовалась актриса трагическим шепотом.

– Его упрятали в сумасшедший дом, – ответила Ахмеджакова и тут же добавила: – Мне, между прочим, всего двадцать девять лет, по метрикам.

– Знаем мы эти метрики! – хихикнула путана. – С такими метриками плова не сваришь. Людоеда-то фальшивыми паспортами не обманешь!

– О господи!.. – вновь простонала Ползункова.

– Выходит, из сумасшедшего дома он сбежал, – сказала актриса.

– И спрятался здесь, – согласилась Ахмеджакова. – Но почему об этом ничего не знает Александр Анатольевич? – промолвила актриса. – У самого рыльце в пушку, не сомневаюсь. Может быть, он вообще с этим Олжасом заодно. А также с тем, другим, с лошадиными зубами. Японец тоже вызывает у меня жуткую неприязнь. Смотрит так, словно… словно хочет сделать из тебя суши.

– Для этого надо быть хотя бы воблой сушеной, – не удержалась путана, – а не скелетом рыбьим.

– Какая же вы, милочка, язва! – ответствовала актриса. – Вас нельзя принимать в светском обществе. Не комильфо.

– А идите вы все… – И путана разразилась соответствующим набором слов.

– О господи! – испуганно сказала Ползункова, даже ее Принцесса мяукнула от неожиданности.

Но тут настоящим мастером слова проявила себя и поэтесса княжеского рода:

– Да пошла ты сама… – И выдала целую тираду отборного портового мата.

Признаться, подобного я не слышал. Левонидзе толкнул меня в бок локтем.

– Не пора ли вмешаться? – шепотом сквозь смех спросил он.

Я приложил палец к губам. Еще не время.

– Дамы, дамы! Успокойтесь! – начала урезонивать скандалисток актриса. – Прежде всего надо решить, что делать? Уезжать или оставаться? Мне лично здесь по душе. Я будто вновь попала в свою любимую театральную среду. Только играю теперь саму себя, не для зрителей. А кто в этой пьесе злодей – даже и не важно. Узнаем в конце представления.

– Надеетесь доиграть до конца? – сумрачно спросила путана. – Может и не получиться. Если режиссер надумает убрать вас в середине спектакля.

– О господи! Зачем вы меня пугаете? – жалобно пискнула вдова-миллионерша. – Но я отсюда никуда не уеду, так и знайте. Мне здесь хорошо.

– Мне, в общем-то, тоже, – согласилась путана. – Кроме того, у меня есть свои, особые интересы. Но я о них вам не скажу. А людоед Олжас или нет – плевать. Нужно просто держаться от него подальше, не садиться за один стол. Чтобы не угодить в тарелку.

Какие же у нее «особые интересы»? – подумалось мне.

– Тогда и я останусь, – вздохнула поэтесса. – В конце концов, я действительно могу и ошибаться. Все казахи для меня на одно лицо, особенно людоеды. Вот послушайте лучше, что я сочинила намедни…

Левонидзе снова толкнул меня в бок

– Нашего вмешательства не потребовалось, пошли отсюда, – сказал он. – Я физически не могу переносить ее стихоплетство.

– А как же быть с Олжасом? – спросил я, терзаемый разного рода сомнениями.

– Ну, мы-то с тобой знаем, что он не людоед, – подмигнул мне Левонидзе. И добавил: – По крайней мере, не в данное время и не в данном месте.

Это было верно, пришлось согласиться.

Водки они, братья Топорковы, вкусили изрядно, поскольку сидели, осоловев. Но, кажется, вновь примирились. Вот ведь до чего странен и необъясним русский человек! Его родной брат предаст, а он все простит, даже найдет объяснение своему прощению.

Левонидзе приготовил для Топорковых последнего козырного туза. Я почти и не вмешивался в последующий пасьянс. Лишь фиксировал психомоторные реакции. Для своих анали^тических выкладок о природе человеческого рода.

– Вернемся опять в прошлое, – произнес Левонидзе, расхаживая по комнате со своей папкой. – На сей раз речь пойдет о… вашем старшем брате, Николае, генерал-майоре бронетанковых войск.

– А он-то тут при чем? – насторожился Владимир. Алексей молча плеснул водку в рюмку, но пить не стал.

– Александр Анатольевич, пересядьте, пожалуйста, в это кресло, спиной к камину, – предложил мне Левонидзе. – Вы будете изображать у нас генерала.

– Извольте, – согласно кивнул я и выполнил его просьбу.

– Что еще за новые фокусы? – недовольно пробурчал Владимир.

– Сейчас узнаете. А вы, господин полковник, садитесь сюда, к окну.

Алексей с рюмкой переместился на указанную позицию.

– И что дальше? – спросил он.

– Восстановим ситуацию августовского вечера 1991 года, – продолжил Левонидзе. Он заглянул в папку и полистал какие-то бумаги. – В тот день ваш старший брат находился в квартире один. Он был действительно очень подавлен после неудавшегося путча. Следствием установлено, что Николай Топорков был связан с маршалом Ахромеевым. То есть был непосредственно причастен к заговору военных. Впереди неминуемая отставка, возможно, арест. Тюрьма, позор и все такое прочее. Но главное, конечно, крушение всех идеалов.

– Да-да, – подтвердил Владимир, – мы об этом уже говорили.

– Но вы не сказали о том, что никакой предсмертной записки найдено не было. – Левонидзе снова заглянул в папку. – Кроме листка бумаги с непонятной фразой: «Эники-беники ели вареники, все слопали, мне ничего не оставили, а энику я шею-то сверну!» Согласитесь, что для человека, готовящегося совершить самоубийство, звучит сие довольно странно и глупо, если только это не клиент Александра Анатольевича?

– Николай не был сумасшедшим, – произнес Алексей и залпом выпил.

– Нет, нисколько, он был необычайно трезвым и волевым человеком, – сказал и Владимир. – А то, что написал, к делу не относится. Просто любил черкать по бумаге, когда пребывал в задумчивости.

– Хорошо. Сочтем это неосознанным движением пера. Вопрос о другом. Застрелился он или нет?

– Застрелился – следствие пришло именно к этому ВЫВОДУ, – напомнил Владимир.

– Следствие приходит туда, куда его приводят, поверьте мне как профессионалу, – возразил Левонидзе. – Ответьте мне тогда на следующий вопрос: кто первым обнаружил труп?

– Да вы же наверняка знаете, – сказал Владимир, – я.

– А где был в это время Алексей?

– Тоже в Москве, – отозвался полковник. – Мы все собрались здесь по приглашению Николая. Но в путче я участия не принимал.

– Знаю, – произнес Левонидзе. – Николай почему-то оберегал вас от втягивания в политику. Очевидно, как младшего брата, считая вас таким до самого последнего момента. Это свойственно старшим, для них младшие до седых волос – дети. Наверное, он и любил вас больше среднего.