Александр Трапезников – Из тени в свет; Очередное заблуждение (страница 39)

— И Федосеева не забыть, — подсказал Тарута. — Вместе с его невестой. Я с нее подозрения не снимаю.

— Ну, тогда уж и меня тоже, — сердито произнес Петр Данилович. — Своих ребят я вам на глумление не отдам. Буданову тоже.

— А придется, — зловеще пообещал Рогов. — Чего ты их выгораживаешь? Слышал, что сказал Бортников?

— Я ведь имел в виду другое, — отозвался Афанасий Никитич. — Не включать на полную мощность контрразведку с бериевскими методами, а всего лишь тщательно обдумать: кому это выгодно? Кто, находясь среди нас, имеет контакт с Тортошиным?

— Проверка действительно не помешает, — миролюбиво произнес Сургутов.

— Разрешите, я этим займусь? — предложил Смышляев. — Деликатно.

— Разрешаю, валяй. Докладывай мне лично.

— А самим Смышляевым тогда кто займется? — логично спросил Бортников. — Да и тобой, Василий?

После очередной нервной паузы Муромцев сказал:

— Давайте не будем устраивать охоту на ведьм. Этак голова совсем кругом пойдет, а толку никакого. Пока мы станем сами с собой разбираться, Мориарти от смеха живот надорвет.

— Так что же тогда делать-то? — озадачился Тарута.

— А я вот вам стихи почитаю, для разнообразия, — предложил Бортников. — Сочинение товарища Сталина. И не тогда, когда он был семинаристом, об этой его поэзии всем известно, а много позже, на исходе жизни, в 1949 году.

И, не дожидаясь ответа от ошарашенной публики, начал:

Поговорим о вечности с тобою. Конечно, я во многом виноват! Но кто-то правил и моей судьбою, Я ощущал тот вездесущий взгляд. Он не давал ни сна мне, ни покоя, Он жил во мне и правил свыше мной. И я, как раб вселенского настроя, Железной волей управлял страной. Кем был мой Тайный высший повелитель? Чего хотел Он, управляя мной? Я, словно раб, судья и исполнитель,  — Был всем над этой нищею страной. И было все тогда непостижимо. Откуда брались силы, воля, власть? Моя душа, как колесо машины, Переминала миллионов страсть… Конец уж близок. Дальше — только атом. Он в сорок пятом прошептал в ушко: — Ты был моим послушником, солдатом, И твой покой уже недалеко!..

— Аплодисментов не надо. Или вот еще.

— Ну, все, хватит, — остановил его Сургутов. — Заканчиваем совещание. У нас тут не изба-читальня. Все свободны.

Уже идя к выходу, Муромцев обернулся и спросил у генерала:

— А как с досье Буданова и его архивными делами?

Сургутов сожалеюще развел руками:

— Доступ закрыт. Увы, даже я не в силах тебе помочь.

В приемной Бортников, опираясь на костыль, свободной рукой похлопал Муромцева по плечу и шепнул на ухо:

— Не переживай так, пошли ко мне. Я тебе сам о нем все расскажу. У меня это досье вот тут, — и он постучал себе по лбу.

— Чтобы я без вас, Афанасий Никитич, делал? — воодушевившись, ответил на это Муромцев.

— Буданов, Глеб Викторович, мой давний приятель и сосед по даче, — сказал Бортников, начиная заваривать чай. — Постарше меня будет лет на десять. Сейчас ему под восемьдесят. Мы все там, в одном дачном кооперативе ветеранов КГБ, в Петелинке. Вот куда бы американцам маленькую бомбочку сбросить, чтобы всех разом и накрыть, — усмехнулся саркастично он. — Поскольку головы у старичков по-прежнему светлые. В отличие от замов Сургутова. Все Васины полковники — дураки. И перестраховщики. А кто-то из них еще и предатель.

— Вы серьезно? — спросил Муромцев.

— Да. И думаю, это Смышляев. Он из них самый сообразительный. А такие всегда носом чуют, где кормежка получше. И кто в конце концов победит. Давно уже, наверное, переметнулся к Хадсону. Или к другим, кто за Тортошиным бегает. Жить-то хочется. И вкусно жить.

— А Тарута с Роговым?

— Эти просто тупые консерваторы. И карьеристы. Смотри, ты вот в их возрасте, а все еще «подпол», а они — «полканы», хотя ничем особым свои звездочки не заслужили. Ну чем, скажи, они достойней тебя? Мыслят штампами, за новыми веяниями в мире не следят. Так, только изображают видимость деятельности. И командовать мастера. Я вот давно старик и скоро, наверное, вообще уйду — и отсюда, и навсегда, но мне-то прогностические размышления Егоршина понятны, а им — нет. Более того, я всецело разделяю его опасения по поводу судеб мира и России.

— А Сургутов?

— Вася начинал как очень грамотный и толковый специалист, когда я тут этим отделом верховодил, — отозвался Афанасий Никитич. — Я же потом его и выдвинул, а сам на заднюю скамейку отошел. Вроде запасного игрока или тренера.

— «Серого кардинала», — поправил Петр Данилович.

— Можно и так, — согласился Бортников. — Но меня эта роль устраивает. И забот меньше, и ответственности. Годы все-таки… Но пока есть силы — сражаюсь. А Сургутов тоже несколько закостенел. Кресло начальника всегда этому способствует, магически влияет на человека, в основном, на его задницу. Запомни. Так что наверх особенно не рвись. Сохранишь трезвую голову и умное сердце.

Они стали пить чай. И продолжать беседу.

— А это, в самом деле, стихи Сталина? — спросил Муромцев.

— Да. Я их сам в его архивах раскопал. Вот что скажу по этому поводу. Стихи промыслительные. Сталин фактически никогда не был коммунистом. В отличие от Троцкого и его команды, он являлся националистом и государственником. И по идеологии, и по делам. Не был он и атеистом, категорически запрещал выписывать в свою личную библиотеку атеистическую литературу, брезгливо называя ее «антирелигиозной макулатурой». Как и всякий теист, он думал и о посмертном существовании. Сталин хотел победить Нечто… А не пойти ли нам перекусить в «Элефант»? — предложил вдруг Бортников, взглянув на ручные часы. Они у него были массивные, в хромированном корпусе, еще старой советской марки «Победа» с красной звездой на циферблате.

— Да, — кивнул Муромцев. — От ваших лекций не оторваться.

— Была бы польза, — со значением ответил Афанасий Никитич, берясь за костыль.

В «Элефанте» ветеран спецслужб продолжил свою лекцию.

— Банки управляют миром. Мейер Ротшильд говорил: «Дайте мне контроль над выпуском денег в государстве, и мне плевать, кто будет писать его законы». Эта формула действует всюду. А Томас Джефферсон, один из «отцов-основателей» США, вообще утверждал, что если американский народ когда-либо позволит частным банкам контролировать эмиссию долларов, то сначала посредством инфляции, а потом — дефляции, банки и корпорации будут отнимать у людей собственность до тех пор, пока их дети однажды не проснутся бездомными. Но к его словам не прислушались. А Егоршин прав. За профессором Тортошиным, этим старым лисом, сейчас гоняются многие борзые псы — финансовые корпорации и кланы. Но твой давний приятель упустил из виду одно. Главных кланов на земле только два. Это Ротшильды и Рокфеллеры.

Муромцев быстро расправился с бульоном и котлетами. А ветеран ел не спеша.

— Не буду останавливаться на противостоянии и жесткой войне этих двух кланов, которая попутно вылилась в многомиллионные жертвы войн реальных. Определимся с приоритетами Ротшильдов и Рокфеллеров.

— Давайте, — кивнул Муромцев.

— Если Рокфеллеры — это, прежде всего, «нефтяная» династия, то для Ротшильдов главное — золото и другие драгметаллы. Группу Рокфеллеров условно назовем «Процентщики». Еще в период промышленной революции ей удалось закрепить за собой финансовые потоки от добычи нефти и военно-промышленного комплекса. Однако ссудная денежная накачка реального сектора экономики, а затем и виртуальной экономики, оторвалась от натуральных стоимостей земных богатств.

— То есть?

— Подходим к кризису 2008 года. В обеспечение долларовой эмиссии инвестиционные банки группы Рокфеллеров стали использовать даже такие гипотетические вещи, как запасы гелия-3 на Луне. И ссудной накачке пришел естественный конец, несмотря на Нобелевские премии Обаме и двум проходимцам — Роберту Мертону и Майрону Шоулзу — за «научное доказательство» того, что экономических кризисов больше никогда не произойдет. А в результате еще больший мировой финансовый крах грозит подорвать и экономику мира, и целостность самой США.

Суп закончился, в ход пошли котлеты.