Александр Трапезников – Из тени в свет; Очередное заблуждение (страница 25)
— Ну да. Смекаешь правильно. Марк Соломонович мне что-то толковал насчет гематоксилина, но, я так понимаю, его используют лишь в работе над «биоматериалом», как он изволит выражаться. А у живых людей?
— Медь, — коротко отозвался Федосеев. — И я об этом тебе уже говорил позавчера утром, когда мы ехали на Лосиный остров. Либерзон прав, ни гематоксилин, ни эозин тут ни при чем. Видишь ли, цвет крови определяется наличием в эритроцитах особого белка — гемоглобина. Артериальная кровь характеризуется ярко-красной окраской, что зависит от оксигемоглобина, насыщенного кислородом. А венозная почти всегда имеет синеватый оттенок. Вспомни цвет медного купороса.
— Ты что же, намекаешь, что они медленно, но верно превращались в осьминогов? — усмехнулся Муромцев.
— Нет, это вообще невозможно. Но вот что я тебе скажу. Слушай и не перебивай. Эти исследования начинал еще в позапрошлом веке русский профессор Ивановский. Он пытался обнаружить возбудитель различных заболеваний у растений, животных и людей. В том числе и «голубой крови». И открыл вирусы — новую форму существования жизни. Они в среднем в пятьдесят раз меньше бактерий и их нельзя увидеть в световой микроскоп, поскольку их длина меньше длины световой волны. Размеры вирусов колеблются от 20 до 300 нанометров. Потом это открытие сперли американцы Балтимор и Темин и получили за него Нобелевскую премию. Правда, они нашли в структуре ретровируса ген, кодирующий фермент, — обратную транскриптазу, катализирующую синтез молекул ДНК на матрице молекулы РНК…
— А покороче нельзя? И без обидных для моего уха слов, — перебил его Петр.
— Можно. Вирусы меняют цвет крови.
— Как это?
— На закате Советской власти исследования Ивановского были продолжены в лаборатории Тортошина. Меня там еще не было, как ты понимаешь. Илья Гаврилович, не будь дураком, также использовал наработки американских ученых, Словитера и Кларка. Все они, практически одновременно, создали перфторан «голубой крови». Это перфторуглеродный кровезаменитель. А почти все болезни в медицине связаны, в конце концов, с нарушением кровоснабжения. Чтобы тебе было более понятно, это насыщенная кислородом эмульсия, дыхательная смесь, позволяющая дышать в воде. В принципе можно полностью заменить кровь на перфторэмульсию.
— То есть, образно говоря, стать рептилоидами?
— Примерно так, хотя это и примитивно звучит. Вскоре и у нас, и у них стало очевидным стратегическое значение этих исследований. Ведь при любой войне, особенно ядерной, жизнь уцелевшего населения зависит не в последнюю очередь от донорской крови. Причем переливание в этих случаях должно быть массовым. А где взять столько крови? Ее сохранение — дело чрезвычайно сложное. К тому же она часто бывает заражена всякими вирусами. Вот тут-то и пригодилась бы голубая перфторуглеродная эмульсия.
— И что же, работа была свернута?
— Нет, просто в последние годы существования СССР все исследования засекретили, а любое упоминание о пефторане «голубой крови» разом исчезли из открытой печати во всех мировых СМИ. Но работа продолжалась, поскольку было еще много неувязок. Ведь кислородная емкость перфторэмульсии значительно ниже, чем в нормальной крови. И мелкодисперсные препараты довольно быстро выводятся из организма. Так что о переходе на полный бескислородный режим говорить еще рано. Но исследования ведутся до сих пор.
— У вас в лаборатории?
— У нас и в других подобных, — кивнул Алексей. — Они приближаются к стадии завершения. Думаю, это и интересовало того, кто залез в мой сейф. И заметь, я тебе государственные секреты выкладываю.
— Обойдешься. Но откуда все-таки у Гринева, Лепехина и Боброва взялись признаки «голубой крови»?
— Так вот, — произнес Алексей. — В нашем случае говорить о талассемии — заболевании крови, при котором производятся ненормальные формы гемоглобина, нельзя. Это заболевание крови, в том числе голубой, передается по наследству. Она разрушает красные кровяные тельца, а гены, связанные с белком глобина, изменяются и мутируют. Но тут, судя по всему, другой случай. Остается одно. Сера.
И Федосеев многозначительно замолчал, заглядывая в пустую рюмку.
— Не налью, — предупредил Петр. — Колись дальше.
— Есть такой препарат — альфа-суматриптан. Он разработан в нашей лаборатории при исследовании рептилий. На них, в первую очередь, и опробован. Содержит много компонентов сульфонамидной группы, но, в основном, серу. И вызывает сульфогемоглобинемию, при которой кровь приобретает голубой, иногда зеленый цвет.
— На людях тоже тренировались? — спросил Муромцев.
— Добровольцы всегда есть, — кивнул Федосеев. — Особенно, когда кушать нечего.
— Ты не только шантажист, но еще и циник.
— Так препарат же не смертельный, — возразил Алексей. — Ты нас совсем уж за концлагерных врачей держишь, что ли? При прекращении приема альфа-суматриптана кровь спустя несколько недель вновь обретает свой естественный цвет. Так что, даже если предположить, что людям на объекте в Лосином острове подбросили этот препарат, умереть от него они не могли.
— А где его можно достать?
— Есть пока только опытные образцы, в нашем институте, у Фуфанова, в моей лаборатории. Возможно, у Тортошина. Он начинал эти разработки, потом, с его уходом, они прекратились. И возобновились только в прошлом году.
Муромцев задумался, потом сказал:
— Хотя, смотря какая будет дозировка. Можно ведь и анальгином отравиться. А есть антидот у альфа-суматриптана?
— Текила! — засмеялся Алексей. — Но если серьезно, в ней действительно повышенное содержание меди, о чем, если ты помнишь, я указывал в файлах в разделе о «биохимии богов». Практически на ее кактусовой основе и разработан антидот. Видишь ли, природно голубокровным медь жизненно необходима для существования. А вот благоприобретенным — порой смертельно опасна. Но подобное лечится подобным. Поэтому, если тебе ввели лошадиную дозу альфа-суматриптана — жри медь, пока зубы не обломаешь. Или пей стаканами текилу.
Муромцев усмехнулся, но отложил это в памяти.
— И вот еще что, — добавил Федосеев, поднимаясь из кресла, — альфа-суматриптан обладает психотропным, нейротоксическим свойством. Вызывает на некоторое время изменение структуры головного мозга, нарушает вегето-сосудистую и нейроэндокринную регуляцию.
— Типа опьянения, что ли?
— Именно. И немотивированный страх. Ужас.
— А вот это уже ближе к тому, что мы ищем, — подытожил Муромцев, забирая со стола приготовленную для Сургутова папку.
ГЛАВА 10. ЗЕРКАЛА И ХОРОНЯГИ
Не заходя к себе, Муромцев первым делом спустился в лабораторию патологоанатомов. И услышал от доктора Либерзона то, что и ожидал.
— Более тщательный анализ всех трех биоматериалов, — едва взглянув на подполковника и не отрываясь от своей работы за длинным прозекторским столом с вытяжной системой, встроенной раковиной и прочими причиндалами, пробормотал Марк Соломонович, — показал наличие в крови и тканевых волокнах диоксида серы, дитиокарбаминовых кислот и прочей дряни. Что характерно при сероуглеродистых отравлениях. Вот откуда взялась эта голубизна. Очевидно, им всем ввели какой-то препарат, блокирующий медьсодержащие ферменты.
— Я знаю, это альфа-суматриптан, — произнес Муромцев.
— А знаешь, так чего приперся? Работать только мешаешь! — осерчал Либерзон, укрепляя на «биомассе» черепо-держатель и берясь за стальной молоток с крючком. Рядом, на панели лежали всякие секционные ножи, бритвы, щипцы, ножницы и пилы, разного размера и предназначения.
«Просто мясницкая какая-то», — подумал Муромцев и содрогнулся. Вслух же сказал:
— А что вы знаете об этом препарате?
— Ничего. За всеми не уследишь, они каждый день появляются. Но думаю, что смерть наступила почти мгновенно, от токсического отека мозга. Это, кстати, подтверждает наши предварительные выводы. Вернее, картина при подобном отравлении сероуглеродами выглядит так. Вначале — яркая вспышка галлюцинаций, сопряженная с паническим выбросом энергии подсознания, жжение и резь в глазах, психомоторное возбуждение, затем — кома, коллапс и летальный исход в апоплексической форме. И все это практически мгновенно, ну, две-три минуты максимум. Так-то, мой юный друг. Иди отсюда.
— Иду, — согласился Петр Данилович, ввернув напоследок: — А у вас никогда не было так: вскрытие показало, что больной спал? — И увернулся от брошенного в него пинцета.
Поднимаясь на лифте, он размышлял: «С Чоховым и Гриневым более-менее ясно: этот препарат малыми дозами им мог вводить сам Тортошин или кто-то из его новых учеников и сподвижников. В целях эксперимента. Все равно, отработанный материал. Не жалко. Вот откуда у них это чувство ужаса при одном упоминании имени Профессора. Но и мне их тоже не жалко. Свое заслужили. Но Бобров и Лепехин? Значит, кто-то вынес альфа-суматриптан из института, а затем умудрился дать «попробовать» его всем троим на объекте. И вынести сложно, и незаметно ввести практически невозможно. Если исключить сотрудников института, то остается опять же только Тортошин. Или кто-то из его окружения. Но пробраться чужому человеку на объект — тоже исключено. Значит, был кто-то, кого Лепехин и Бобров хорошо знали. Впустили. Он сидел с ними за одним столом, пил вино. Затем подбросил в бокалы лошадиную дозу альфа-суматриптана. Подождал, продолжая мило беседовать. А убедившись, что они впали в кому, спокойно стер с записи видеонаблюдения свое появление на объекте. Вот откуда это белое облачко в кадрах. Технически это несложно сделать. Но остаются еще зеркала…