Александр Терентьев – Весенняя ветка (страница 8)

При этих словах Георгий вспыхнул, но не от стыда, а скорее, пожалуй, от той мгновенной реакции протеста, которую вызвали его слова.

— Вы учтите, — продолжал начальник цеха, откинувшись на спинку кресла, — завод — это не какое-нибудь там частное предприятие, где можно, понимаете ли, все сделать, лишь бы ближнему было удобно. У нас дела личные не в счет. Все решается с наибольшей пользой для производства. Вы понимаете, о чем я говорю. Участок Дубова уже два месяца не выполняет плана. Не справляется, понимаете.

«Понимаю! Конечно, понимаю», — зло подумал про себя Георгий, отметив у начальника цеха чрезмерную страсть к этим «понимаете». Ему хотелось возразить, что дело не в том, что Дубов не может справиться, а в том, что на участке нет сразу двух сменных мастеров, но начальник цеха говорил дальше:

— И вот отдел кадров присылает мне вас, молодого, грамотного инженера, в прошлом опытного рабочего. И я как начальник принимаю решение послать вас на самый узкий участок, на прорыв, понимаете? А что касается Дубова, так послушайте, дорогой мой, мы его не выгоняем, а оставляем мастером на том же участке. Вот и поправляйте вместе дела, ученик да учитель. — И он снова улыбнулся, вероятно, довольный своими доводами.

— Словом, считаю этот разговор законченным, — сказал он в заключение твердым и холодным тоном, вставая и ударяя ладонями по столу.

…Георгий прошелся по комнате, положил потухший окурок в блюдце с обломанным краем и достал из пачки новую папиросу.

«Начальник цеха по-своему прав, — размышлял он. — Ему нет дела до того, что ты проработал с человеком столько лет и обязан Дубову не только тем, что научил тебя настоящему токарному мастерству, но и отца родного заменил. Всего этого начальник цеха не знает, да ему это сейчас и не нужно… Дан ему государственный план… Ну, надо ж было так случиться…»

Георгий еще некоторое время постоял в мучительном раздумье, надел кепку и быстро вышел из комнаты.

Домой Дубов вернулся хмурый. Он снял свою рабочую куртку и хотел повесить на крайний крючок вешалки, но крючок был занят.

— Черт знает что! — проворчал он и, перецепив кофту жены, водрузил свою робу на обычное место. — Никак не приучишь людей к порядку.

Александр Петрович долго и сердито плескался над умывальником, потом молча обтерся полотенцем и сел за стол, не глядя на жену.

— Ты что это такой сегодня? — осторожно спросила Ольга Степановна. — Что-нибудь случилось?

— Случилось, случилось… — буркнул Александр Петрович.

Он без аппетита съел тарелку борща из свежих овощей, который жена готовила каким-то особым способом и который Дубов очень любил и всегда называл «ольгин борщ».

Поев, он пересел на диван и взял в руки газету. Раз прочитал какую-то заметку, другой, но так ничего и не понял в ней. Мысли назойливо возвращались к неприятностям дня.

Встреча с Георгием, которой он сначала так обрадовался, закончилась так неожиданно неприятно. Впрочем, Дубов понимал, что Георгия тут винить не за что. Да и вообще некого винить. И будь бы вся эта пертурбация сделана открыто, по-человечески, Александр Петрович и слова бы не сказал против. А то не говоря ему ни слова — бац! Пожалуйте на ранг ниже. Расправились, как с мальчишкой. Позорище! И перед кем — перед Гошкой. И после всего этого разговор у начальника цеха, где тот, расхаживая по кабинету, говорил бесстрастно-спокойным голосом, что руководство ценит его, Дубова, как старого кадрового рабочего завода, но что сейчас нужны кадры технически грамотные, и не мешало бы ему, Александру Петровичу Дубову, пойти получиться на сокращенный курс в техникум, организованный якобы специально для комсостава завода. Это в пятьдесят-то лет, чтобы стать дипломированным пенсионером! Нет уж! Пусть предложат такое дело какому-нибудь мальчишке.

Там же у начальника в кабинете Дубов выложил на стол заявление с просьбой отпустить его в другой цех.

В квартиру позвонили, и Ольга Степановна поспешила в коридор открыть дверь. Тотчас оттуда послышались ее восклицания:

— Батюшки мои! Гоша, ты ли это?!

— Я, Ольга Степановна.

— Господи! Милый ты мой! Уж мы тебя совсем потеряли. Писем вовсе не стал писать. Почитай, года три ни строчки не имели. Это как же, а?

— Виноват, исправлюсь.

— Насовсем, никак, приехал-то?

— Насовсем.

— А где ж вещи твои? — спросила Ольга Степановна, глядя на порожние руки Георгия.

Георгий улыбался.

Ольга Степановна укоризненно покачала головой.

— Обижаешь, обижаешь нас, Гоша. Уж мы ли не как родные тебе… Да что же я, дура, стою? Проходи! Саша!.. Петрович! — кликнула она мужа. — Иди погляди, кто пришел-то!

Ольга Степановна схватила Георгия за руку и повела за собой в комнату.

Дубов молча поднялся с дивана и, к удивлению жены, мельком взглянув на Георгия, подошел к этажерке и стал перебирать кипу старых газет. Георгий неловко стоял посреди комнаты, а Ольга Степановна смотрела растерянным взглядом то на одного, то на другого. Откуда ей было знать, что произошло нынче.

— Ну, что скажешь?.. — спросил, наконец, Александр Петрович, нарушив эту немую сцену.

— Да вот… пришел поговорить…

— Утешать не надо. А поговорить, что ж, оно можно. Ступай за мной.

Они ушли в другую комнату, а Ольга Степановна все стояла в недоумении, глядя на затворенную дверь.

То, что муж пришел с работы не в духе, она сразу заметила, едва он переступил порог. Уже потому, как стучал в квартиру, она догадывалась о его настроении. Слава богу, за тридцать лет совместной жизни достаточно хорошо знала его характер… Придет, мается, а сказать ничего не скажет. И спросить ничего нельзя. Пробубнит в ответ, мол, не бабье дело соваться в заводские дела…

Когда Александр Петрович был просто рабочим, с завода возвращался всегда вовремя. Ходили по гостям, вечеровали у друзей да знакомых. Одним словом — жили ладом-миром. А как мастеровать начал, так пошли все беды: то домой не дождешься, то неприятности всякие. И на кой ляд, думала Ольга Степановна, ввязался он в это дело. Уж работал бы как работалось. А он, видите ли, нет. Ничего, говорит, ты не понимаешь. Человеку, говорит, доверие оказали, радоваться должна… Ох, уж это доверие!..

Вот и сейчас Ольга Степановна решительно ничего не понимала. Что произошло? Отчего муж так неласково встретил Гошу? И что значит это затворничество?

Закрыв за собой дверь, Дубов жестом приказал Георгию садиться на стул возле письменного стола, а сам прошел в другой конец комнаты.

— Ну?.. — спросил он. — Какой же разговор у тебя?

— Да вот пришел… — нерешительно начал Георгий, но Дубов перебил его:

— Знаю, зачем пришел. Понимаю. Все понимаю: и что план второй месяц заваливаем, и что грамоты у меня маловато. Все чувствую и знаю, что рано или поздно так должно было случиться. Знаю, а смириться не могу…

Дубов продолжал ходить по комнате и говорил, казалось, сам с собой, глухим неторопливым голосом. Георгий понимал, что будь сейчас на месте Александра Петровича кто-нибудь другой, так же бы реагировал… Потому что больно… «Ему необходимо выговориться… пусть… не буду перебивать».

И молча его слушал.

— Вот прислали четыре новеньких копировально-фрезерных станка. Очень хорошие, полуавтоматические, умно сделанные… Гидравлика там сложная. Не знаю я ее… В свою молодость начинал работать на «дипах» да «рабомах». Там все просто и ясно. Вот и выходит, что устарели мы для новой техники. — Александр Петрович грустно покачал головой. — Да, брат, устарел. Другие вон учиться пошли. А я не могу. Школяром быть не хочу!.. Вот и пожалуйте теперь в отставку. М-да…

Георгий хотел возразить словами начальника цеха, что не такая уж это отставка — мастером работать, но промолчал — Дубов бы обиделся.

— Ну, а ты на меня не смотри, — сказал Александр Петрович, помолчав. — Твое дело молодое, тебе и участок в руки. А я без работы не останусь. Меня так просто не перешибешь!.. — Последние слова он сказал громко, с оттенком обиды. — Все втихомолку сделали… Да ты, я знаю, ни при чем. Вот так, брат, Гошка! Ну, а теперь ступай обедать.

Александр Петрович открыл дверь и позвал жену:

— Ольга! Накорми-ка парня.

Дубов, несмотря на уговоры Георгия и Калмыкова, тоже давнего товарища и теперь парторга, все-таки перешел работать мастером в ремонтно-механический цех, где были хорошо знакомы ему «дипы» и «рабомы». Все, казалось, стало на свое место. И работа шла хорошо и ценили его, Дубова, не меньше, а все что-то было не то. Где-то глубоко в душе сверлил этакий самолюбивый червячок: «Эка ты, Петрович, второстепенный стал человек!» Смущало Александра Петровича то, что работал, как сам любил выражаться, не в коренных, а пристяжным. Ремонтно-механический цех — вспомогательное, так сказать, производство. Бывало раньше, увидит где-нибудь работает трактор, подойдет, отыщет глазами свою деталь, и как-то приятно станет от сознания, что вот в машине заложена и частичка твоего труда, теплом твоих рук согретая деталь делает, что ей назначено, а выбрось ее — встанет машина. Не может, значит, без его, Дубова, участия дело идти. Конечно, эти мысли Александр Петрович держал всегда про себя, вслух стыдился их высказывать, чего доброго просмеют еще люди, мол, чувствительный какой…

Вот по этой по самой причине и смущала работа в новом цехе: что ни сделаешь — незаметно. Одно слово — пристяжной.