Александр Терентьев – Из штрафников в разведку (страница 8)
– Ну все, сука, конец тебе, – задыхаясь от ненависти, лейтенант отряхивался от пыли и приставшего к брюкам мусора. – В командиры решил выбиться, морда твоя уголовная?! Ну ничего, я тебе устрою…
Капитан с силой раздавил окурок в консервной банке, приспособленной под пепельницу, с минуту помолчал и, кивая на папку с документами, негромко подытожил:
– От трибунала я тебя спасти не могу, но, как говорится, маленько помогу. Бумаги я как положено оформил, все подшил – анкета, характеристика, показания. И от себя кое-что добавил – думаю, они там учтут мнение особого отдела. К стенке тебя, дурака, конечно, никто не поставит. Но из училища, понятное дело, ты вылетишь и, скорее всего, в штрафную роту загремишь. Нос сильно не вешай и не горюй – это шанс твой! Месяц-другой повоюешь, хорошо себя покажешь. Ранят – еще лучше! Значит, кровью все смыл и судимость твою дурацкую снимут. А дальше воюй, брат, врага бей, ордена и погоны со звездочками зарабатывай! Ну, а если убьют – что ж, значит, судьба такая… И на прощание, Миронов, я вот что тебе скажу: теперь хоть понимаешь, из-за какой ерунды иногда жизни человеческие ломаются? Впредь умнее будешь. Мужик должен уметь держать себя в руках, а язык – за зубами. Язык, я тебе скажу, до Киева не всегда доведет, а вот до стенки – запросто. Мне, как говорится, тоже иногда много чего сказать хочется, но я молчу, ем глазами начальство и киваю. Это армия, курсант!
– Спасибо, товарищ капитан, – впервые за весь разговор на лице Алексея промелькнуло некое подобие улыбки. – Я все запомню и постараюсь…
– Вот-вот, постарайся, курсант! Ну все, удачи тебе… Конвой! – капитан потянулся к коробке «Казбека» и, не глядя на Миронова, сухо бросил появившемуся на пороге бойцу: – Уведите!
…Все оказалось даже проще, чем воображал себе Алексей. На нарах в камере он провалялся чуть больше недели, затем был доставлен к начальнику гауптвахты, где без особых почестей и церемоний и был передан с рук на руки пожилому флегматичному сержанту. Сержант «принял» отчисленного из военно-пехотного училища курсанта, получил сопроводительные бумажки и повел к поджидавшей их полуторке. Миронов запрыгнул в кузов и пристроился в углу у переднего борта. Для удобства и мягкости Лешка уселся прямо на вещмешок, в котором было уложено кое-какое барахлишко вроде смены белья и портянок.
Сержант тоже устроился в кузове в обнимку с винтовкой и, практически не обращая никакого внимания на конвоируемого, всю дорогу подремывал, изредка поеживаясь от ветра и слабо моросящего дождя. На все попытки Миронова выяснить, куда они едут, сержант беззлобно ворчал:
– Отстань, варнак! Не положено…
Лишь когда Лешка недоуменно спросил, почему его так и не отправили на суд, конвоир посмотрел искоса и суховато пояснил:
– Не такой ты карась, чтоб трибунал на тебя время тратил! Там люди сурьезными делами занимаются. А мелочь всякую и командир с большими звездами своей властью в штрафную может законопатить. Вот ваш начальник училища, наверно, тебя и отправил. А может, и еще как – не знаю я. Отстань, говорю, дай спокою – я двое суток не спавши…
Глава 6. Август 1943 года
Черно-масляный паровоз деловито пыхтел, выпуская из высокой трубы длинный шлейф дыма, и бойко работал шатунами, отсчитывая километр за километром стального пути, ведущего на запад. За спиной паровоза на сцепках тащились теплушки, платформы с грузами, чаще всего укрытыми брезентом, еще какие-то вагоны и цистерны. В хвосте состава моталась открытая платформа с установленной на ней турелью счетверенной зенитно-пулеметной установки – стволы станковых «максимов» молча смотрели в небо и внушали уважение своей солидностью.
В одной из теплушек на нарах, наспех сколоченных из грубого горбыля, маялся и штрафник Миронов, вместе со всеми считая дни, проведенные в пути, и прикидывая, сколько еще осталось до фронта. Фронт Алексея не пугал – наоборот, хотелось уже побыстрее прибыть на место и заняться настоящим делом.
Маршевая рота, именовавшаяся «особой», была сформирована в небольшом городке где-то западнее Омска. Как и в случае с Мироновым, направленные в штрафные роты прибывали на сборный пункт под конвоем. Команда для отправки набралась довольно быстро. Дальше было все просто: поздний вечер, теплушки на запасных путях и команда «По вагонам!».
Штрафников сопровождала небольшая группа вооруженных красноармейцев во главе со старшим лейтенантом. Правда, «сопровождение» больше напоминало самый обычный конвой, поскольку основная задача, поставленная старлею командованием, звучала примерно так: «До пункта следования доставить всех до единого! И не дай бог, если кто из них в побег уйдет, – все под трибунал пойдете!»
Старший лейтенант, вероятно, трибунала не очень-то и опасался, поскольку большую часть пути просто спал в отгороженном для караула закутке. Полученный под роспись ящик с личными делами осужденных, именными списками, копиями приговоров и приказов старлей затолкал под нары и благополучно о нем забыл – до самого прибытия в пункт назначения.
Народ в теплушке подобрался довольно разношерстный, хотя большинство составляли простые красноармейцы, проштрафившиеся где-то и в чем-то. Кто в чем – спрашивать было как-то не принято. Ну, провинился боец, командование сочло, что надо ему искупить свой грех в штрафной роте, – дело, в общем-то, вполне житейское. Война для всех не веселый санаторий на берегу теплого моря. И пуля немецкая – что для образцового красноармейца, что для штрафника – одинакова. Так что в окопах на передовой, считай, все перед смертью равны.
Единственным исключением были несколько человек из числа бывших заключенных. Каждый из них, как выяснилось, изъявил добровольное желание вместо отсидки в лагере отправиться на фронт. Причины, вероятно, у каждого были свои, но все бывшие зэки клятвенно заверяли, что горят огромнейшим желанием искупить перед Родиной все прежние грехи и «хорошенько вломить этим поганым гансам!».
Зэки держались особняком, в разговоры почти ни с кем не вступали и тем более не конфликтовали. Кучковались вокруг старшего, по лагерной привычке уважительно называя его «Серым», иногда играли в карты, вполголоса переговаривались о чем-то своем. О чем, понять было не так и просто, поскольку большая часть слов остальным попутчикам была мало понятна или вовсе неизвестна. Выделялся разве что молодой парень, которого зэки называли Валетом, – весь какой-то дерганый и нервный. Любимым занятием Валета были весьма своеобразные прогулки по узкому проходу между рядами деревянных нар: десяток шагов по ходу вагона, потом обратно – и так без конца. Во время «прогулок» парень успевал рассмотреть-подметить все, что делалось в теплушке. Кто спит, кто курит самокрутку, кто грызет сухарь – Валет знал практически все и обо всех. Миронов уже через пару дней мог бы, пожалуй, поклясться, что этот вертлявый прохиндей точно знает, что у кого лежит в крепко завязанном вещмешке…
– Во тоска, братцы, – разговаривал Валет сам с собой, вышагивая взад-вперед по размеренно качающейся теплушке. – Эх, сейчас бы спиртику койснуть да к марухе какой завалиться! Не, ну что это за отношение к геройским бойцам, а? Каша, сухари – все вприглядку! Махры и той не вволю дали.
Парень поравнялся с нарами Миронова, вдруг резко притормозил и присел на краешек. Несколько секунд в упор смотрел на чуть напрягшегося Алексея, потом отрывисто сказал:
– Тебя же Лехой зовут? Слышь, Леха, мы ж теперь вроде корешей получаемся – должны друг за дружку мазу держать, так? Ты ж вроде не куришь? Так угостил бы кореша махорочкой – тебе ж как и всем выдавали! Не жмись, корешок, давай-давай, лезь в свой сидор – курить до смерти охота, а свою пайку я уже того…
– Так нет махорки, – настороженно наблюдая за Валетом, пожал плечами Миронов. – Одну пачку я мужикам отдал, вторую на сахар сменял.
– А я вот думаю, ты врешь, фраерок! Некрасиво это… – убежденно прошипел Валет, и в прищуренных глазах его появился хищный, нехороший блеск. – В сидоре посмотрим, а?
– С какого это перепуга ты в моем сидоре копаться собрался? – чувствуя, как по затылку начинает гулять холодок, намеренно небрежно ответил Алексей. Вплотную с уголовниками он никогда не сталкивался, но о наглости и беспредельной жестокости блатных был наслышан с детства – в городе то и дело ходили слухи о ворах, бандитах и прочей шпане. Поговаривали, что им ничего не стоит проиграть в карты любого, даже совершенно незнакомого человека и, согласно своим воровским законам, тут же зарезать несчастного. – Говорю же тебе, нет у меня махорки! Так что извини и иди, друг, подобру-поздорову…
– Это ты мне грозишь, что ли, падла батистовая! Мне?! Зажилил махорочку! То-то ты мне сразу не понравился: лежишь, молчишь… Ни с кем ничего. Или ты тут у нас за наседку, а? Смотришь, слушаешь, да? И старлею на ухо шепчешь по ночам, так? Ну, точно, а я-то все думаю, что это по ночам за перестук такой, а дятлов не видать… – Валет злорадно ощерился, блеснув стальной фиксой, слегка наклонился и выдохнул в лицо Миронову: – Я тебе, падла, щас шнифты выдавлю и схавать заставлю!
Холод в затылке сменился неприятной пустотой, стремительно разраставшейся под ложечкой – как во время бомбежки в сорок первом, но, пожалуй, даже тогда Лешке не было так страшно. Дальше, по законам улицы, вероятно, не сильно отличавшимся от воровских, Алексею следовало или униженно признать все совершенно абсурдные обвинения, или делом доказать обнаглевшему шпаненку, что он не прав. Конечно, стоило опасаться, что у Валета может оказаться что-нибудь вроде бритвы или пики-заточки, но и отступать было никак нельзя. Добровольно, при всех, признать себя трусом, чтобы впредь любой наглец знал, что об Алексея Миронова можно вот так запросто вытирать ноги?! Ну уж нет! Такой сомнительной роскоши Лешка позволить себе не мог – и ударил первым.