Александр Тебеньков – Темна вода во облацех (страница 83)
Баринов вздрогнул, очнувшись — это Щетинкин, перегнувшись через стол, похлопал его по руке.
— Эй, парень, что с тобой? Проснись! Ку-ку!
Баринов резко тряхнул головой. Ну, нельзя, нельзя так распускаться!.. Та-ак, о чем же мы говорили-то?.. Ага!
— Извини, Сережа, задумался, завспоминался... В общем, накрылись наши разработки медным тазом. Я ведь, Сережа, года полтора был как в тумане, в себя приходил. Одномоментно все потерял — мысли, идеи, цели, планы, возможности... Ну и вернулся сюда — доживать.
— А ты не слишком сгущаешь, Паша? — осторожно спросил Щетинкин. — В смысле — нянькаешь комплексы, самоедством увлекся.
— Я не мазохист, ты же знаешь. И могу судить вполне объективно: кончился я как ученый... Нет, конечно, сумма знаний, опыт, квалификация остались, как говорится, налицо. Кончился интерес. Я уже не хочу удовлетворять свое любопытство, которое, кстати, больше ни к чему не испытываю. Просто живу — и все. Радуюсь солнышку, травке, облачкам. Ну, изредка, если того требуют обстоятельства, надуваю щеки — в разговоре с пациентами или их родственниками... Все!
Щетинкин сильно и энергично, сверху вниз, провел ладонью по лицу, словно попытался стереть что-то, осевшее на коже от слов Баринова.
— Я понимаю, Паша, — тихо произнес он. — Понимаю... Но ты же медик. Как говоришь, опыт и знания при тебе, должен понимать — это болезнь. А раз так — ее надо лечить.
— Брось, Сережа, — равнодушно махнул рукой Баринов. — Не стоит метать передо мной бисер. То, что посттравматическая депрессия сиречь черная меланхолия не лечится, я знаю с четвертого курса. Не открою большого секрета: Лиза со мной мучилась три с лишним года. Все не хотела понять, что лечить тут нечего. Потом пришлось. Она тоже медик, и очень неплохой.
Щетинкин неохотно сказал:
— Да, я знаю. Она рассказывала.
— А-а, так вы встречались? — слегка оживился Баринов. — В Питере? Давно? И — что?
— Буквально третьего дня. Она в Москву приезжала по каким-то делам, а я сюда через Москву летел. Столкнулись случайно на Пешков-стрит. На Тверской, по-нынешнему. Она торопилась, я спешил — так что, без подробностей.
— Кстати, Сережа, на всякий случай — мы не в разводе.
— То есть? Она определенно сказала, что расстались!
— Фактически — да. Живем порознь. Однако де-юре остаемся в браке.
— К чему такие сложности?
Баринов сказал серьезно:
— Обузой никогда и никому не был и не буду. Я так решил. А по поводу всяких бумажек и прочей бюрократии... Понимаешь, если со мной что случится, то наследует только она. Без всяких заморочек и разночтений. Московскую квартиру удалось сменять на Питер, да и новые родственнички подмогли, в смысле сваты, так что у дочерей, слава богу, свои крыши над головой. Ну и Лиза при них.
— Паша, ты меня знаешь, я человек прямой и грубый. И вот что скажу — заигрался ты, парень, в игру под названием «Детский сад, младшая группа»: «Ты мне больше не подружка, а тебе я не дружок. Забирай свои игрушки и не писай в мой горшок!»
— Дурак ты, Серега, — криво улыбнулся Баринов. — Дурак, и не лечишься. То не каприз, то констатация факта.
Помолчали. Щетинкин сказал примиряющее, остывая:
— Да-а, хреново тебе...
— Куда уж хреновей, — отозвался Баринов и вздохнул. — А тут еще Петрович, который Коровников, помер, сороковины недавно были.
— Это твой колдун и знахарь?
— Он самый. Неоперабельный рак поджелудочной. Как умел, поддерживал его последние дни... Вот ведь как: всю жизнь других исцелял, а пришло время — помочь ему не нашлось никого.
— А Банник?
— Никола наш жив, физически здоров, под стать олимпийскому чемпиону — что по бегу, что по боксу. С мозгами только худо, светил психиатрии в тупик ставит — гибрид какой-то, симбиоз столетнего маразматика и годовалого несмышленыша. Над ним дочь установила опеку. Поначалу держала дома, потом сдала в какую-то «крутую» лечебницу под Москвой... Кстати, Борис Омельченко в Виржинии, преподает в тамошнем университете. Уехал еще в девяностом. Забрал с собой Игорька, меня сватал...
— И что?
— Да на кой ляд сдалась мне ваша заграница сорок три раза! — с досадой сказал Баринов. — Кроме всего прочего меня бы и не пустили, я ж в тайнах и секретах как в дерьме — по уши. Подозреваю, до сих пор под негласным надзором... Что еще, какие еще новости... Ну, лаборатория вместе с институтом тоже гавкнулась — московский же филиал! Кого на пенсию, кто в «челноки» подался, кто в Россию или Израиль... Так что, растерял я всех, Серега. Хорошо, ты нарисовался, большое спасибо за это. Больше не пропадай никуда, хорошо?
— Ладно тебе, Пашка. Лучше скажи, какие у тебя вообще-то мысли на будущее? Не вечно же денежные мешки потрошить.
— Я и сам не вечный, Серега... Знаешь, в Сосновку хочу. Простым земским врачом. Лечить селян «от головы», «от живота», фурункулы вскрывать, роды принимать... Внуков пестовать хочу.
— Как же наука?
Баринов иронически посмотрел на собеседника.
— Я же сказал, с наукой у нас дорожки разные. С некоторых пор мы разошлись, как в море корабли. И взаимно друг о друге не скучаем.
— А парапсихология? А твои способности?
— О науке ты уже слышал. А мои способности так со мной и останутся. Ничего доброго они ни мне, ни кому другому не принесли.
— А как же...
Зазвонил телефон, стоящий тут же, на серванте.
Баринов поднял трубку, бросил коротко:
— Выхожу через пять минут. — Он поднялся. — Извини, Сережа, пора. Устраивайся, отдыхай. А я, кровь из носа, постараюсь быть не позже восьми.
— Это что ж, пациенты тебе домой звонят?
Баринов подозвал его к окну.
— Вон видишь вишневый «Мерседес» подъехал? Это за мной. Повезет в республиканскую клинику, там у меня офис и кабинет.
— Ух, ты! Персональный водитель! Да ты большая шишка, «крутой мэн»!
— Положение обязывает, Сережа. Это восток. Деловой человек должен обладать степенностью и важностью. Но прежде всего — крыша. Откровенно говоря, я на этих «секьюрити», а по нашему «отморозков», трачу львиную долю дохода.
Щетинкин ухмыльнулся.
— Ишь, ты, «секьюрити»! Если уж хочешь по иностранному, так скорее «бодигарды».
В прихожей Баринов достал из шкафчика запасную связку ключей.
— Если куда захочешь выйти, вот. Полюбопытствуй, полюбопытствуй, кое-что за три года тут тоже изменилось.
Вечером продолжили.
Снова сидели на кухне, пили кофе с бутербродами, пакет которых привез Баринов. Начатая днем бутылка коньяка так и стояла неприкаянно посреди стола, на спиртное не тянуло. Слишком неоднозначные темы всплывали в неторопливой беседе.
— Ну, погулял я немного по центру, — Щетинкин брезгливо поморщился. — А потом решил, что нервы требуется беречь и вернулся. Но, Паша, это еще цветочки. Ты бы видел, как Москву загадили, сплошной «базар-вокзал»! Да и Анапа стала не лучше.
— Не будем о грустном, Сережа. Лучше расскажи, как вы там устроились, чем занимаетесь. Глобальные планы, задумки есть? Не поверю, чтобы ты лапки сложил.
Щетинкин остро посмотрел на Баринова.
— Ты что, успел и телепатию освоить? Прямо мысли читаешь, — неуклюже пошутил он. Подумал, бесцельно передвинул чашки на столе. Откашлялся. — Купили мы по приезду задешево малую халупу за городом — три сотки сада, виноградник в шесть кустов, печное отопление, вода во дворе. Марина работает врачом в санатории «Морская волна», я на вольных хлебах, сиречь на эпизодических заработках. Словом, привыкаем, вживаемся... А теперь, Паша, слушай и внимай. Задумали мы с Маринкой горбатиться не на чужого дядю, а на себя, и открыть частную клинику-санаторий для нервнобольных. Природные условия там роскошные, а курортно-санаторный бизнес поставлен до такой степени бездарно и примитивно, словом, а-ля совьетико. Надо пользоваться моментом, пока нет активной конкуренции.
— Любопытно, любопытно! Не иначе как в Дойчланде таких идей нахватались.
— Представь себе, — не стал отнекиваться Щетинкин. — Я в Штутгарте попробовал к гостиничному бизнесу присмотреться, посещал благотворительные курсы для нашего брата. Ничего, понравилось... Так вот, вопрос этот мы проработали плотно и основательно. Юридическую сторону обеспечивает очень грамотный юрист, опальный московский адвокат, но из местных. Разведка показала, что в окрестностях имеется несколько подходящих для наших целей зданий, даже готовых комплексов — бывших санаториев и домов отдыха. Не поверишь, но стоят практически бесхозные! Кое-какие даже сыпаться начали, какая-то шпана ночью и днем гужуется, костры жгут, жрут, пьют, гадят... Парочка уже конкретно выставлена на продажу. Марину-то я оставил сейчас в Москве, зондирует почву под кредиты и вообще...
— Это ж какие бабки нужны, чтобы поднять такое дело! — Баринов скептически покрутил головой.
— Ага! — согласно кивнул Щетинкин. — Я поэтому-то что прилетел — с квартирой и дачей? По грошику собираем. Но согласись, дело реальное и перспективное.
Баринов подозрительно посмотрел на Щетинкина.
— И зачем ты все это мне рассказываешь? Неспроста, ой, неспроста...
Щетинкин крякнул, потянулся за бутылкой, налил себе и ему до краев.
— Тебя не проведешь... Лады, карты на стол.
— В каком качестве?