Александр Тебеньков – Темна вода во облацех (страница 32)
— А не знала, так не приглашала бы, — теперь она уже откровенно улыбнулась — как показалось Баринову, печально и отстраненно. — Ты человек заметный. Ты к нашим людям по-доброму относишься, жалеешь их, понять хочешь. И они тебя за это уважают, не боятся, хотя и опасаются.
— Кто же такие —
— Что рома, что русские, что киргизы — твари Господа нашего, дети Его малые, и все равны перед Ним. Но есть среди них
— Гадалки? Ясновидцы? Предсказатели?
— У каждого свой дар, каждый несет свой крест, — уклончиво ответила цыганка. — Ты, Павел Филиппович,
Женщинам обычно на такой вопрос правдой не отвечают. Придумают что-нибудь расплывчатое, развесистое, какой-нибудь неуклюжий комплимент, а если уж совсем припрут к стенке — скинут на глазок лет пять-десять-пятнадцать. В зависимости от ситуации... Но сейчас не тот случай. Сейчас важен не этикет, а искренность и ясность.
— Пятьдесят три? — сказал Баринов, всматриваясь в лицо собеседницы. Подумал и прибавил для верности: — Пятьдесят пять?
Цыганка одобрительно кивнула.
— Правильно. Пятьдесят седьмой пошел, да-да!.. Ну, слушай. Жили мы оседло, тихо и спокойно общиной в Байя-Маре, это в Румынии. Там я и родилась. Летом обычно своим семейством в три-четыре шатра кочевали — по Венгрии, по Австрии, по Сербии. Не бедствовали. Дедушка и папа кузнечное дело знали, с железом работали, бабушка на базарах гадала. А маму я почти не помню, умерла она рано... И вот в Нови-Саде — а было мне уже восемь лет — встретился один человек. Я подбежала — потанцевать, денежку выпросить, а он меня небрежно этак отстранил, и к бабушке: погадай, мол. Только бабушка гадать ему не стала, прогнала. Потому что испугалась сильно. И я испугалась, за нее спряталась, прижалась, и чувствую — она вся дрожит... Двуликий это человек. Диким зверем от него повеяло. Не сомневайся, я-то знаю. Родной дядька мой медведей по ярмаркам водил, и я тебе так скажу: медведь — как свой, только с когтями и шерстью. А тот человек — чужой. Оборотень. Как два разных человека в нем живут. Холод от него я почуяла, и черноту его... И еще я тебе скажу... Когда бабушка поняла, что и я его двуличность почуяла и узнала, еще больше испугалась, теперь уже за меня. И свой оберег мне на палец надела — вот этот.
С заметным усилием цыганка сняла со среднего пальца левой руки темный, почти черный перстень с большим плоским камнем и положила перед Бариновым.
Он осторожно поднял перстень.
Тяжелый, с грубоватой декоративной насечкой по обе стороны камня, он производил впечатление старинной, уж, во всяком случае, не современной работы. Камень отсвечивал густой чернотой, но Баринов повернул его, и в глубине неожиданно высветилась тоже темная, но почти фиолетовая синь. Баринов присмотрелся. Камень оправлен прочно, надежно, со всех краев металл плотно прилегал к нему. Вот и обработка камня показалась грубоватой, словно не профессиональной. Баринов припомнил, похожая огранка в ювелирном деле называется, кажется, «табличной»...
— Перстню этому больше трехсот лет, — словно отвечая на мысли Баринова, сказала цыганка. — Сработал его прадед моего деда, а силу перстню дала его дочь — моя прапрабабка. Защищает он от того, кого сербы называют
Цыганка замолчала и пристально смотрела на Баринова.
— А немцы —
— Да, — кивнула головой цыганка. — Правильно. Мы называем его
Баринов помедлил, потом решился.
— А как вы здесь, Вита Ионовна, оказались?
Цыганка отстраненно смотрела куда-то в угол, словно не слышала его. Потом вздохнула, покачала головой.
— Упрямый ты. До всего докопаться хочешь. Ну да ладно, оно и правильно... Дальше слушай. На следующее лето отправились мы кочевать на восход. Разбили табор неподалеку от города Сороки. Да только чем-то не понравились местным. Среди ночи прокрались, как волки, а было-то у нас всего три шатра. Топорами, вилами да косами всех поубивали, в овраг побросали. Пожгли, пограбили. Надо мной поизмывались досыта, убивать не стали, туда же скинули. Сама, мол, подохнет... А назавтра Красная Армия в Бессарабии объявилась. Бойцы на меня наткнулись, когда я из оврага-то выползла, а их командир в лазарет приказал доставить. Потом нашел, в детский дом определять не стал, а взял в свою семью — он бездетный был. Жена его сама меня забрала, увезла во Фрунзе... А в сорок четвертом погиб он под Бухарестом.
Она помолчала, потом подняла перстень со стола, легко встала и подошла к Баринову. Решительно взяла его левую руку, надела перстень на безымянный палец.
— Смотри-ка, словно для тебя сработано! «Спасибо» не говори, за это не благодарят. Даст Бог, пригодится, — она широко перекрестилась трижды, прошла на место, села. Строго глянула через стол. — Знаешь, как звали моего приемного родителя? Старший батальонный комиссар Павел Филиппович Баринов... Теперь иди. Где меня найти — знаешь.
Чужой и темный...
Двуликий.
Оборотень. Вервольф. Вурдалак.
О ком речь — понятно без разъяснений. Вот только откуда цыганка о нем узнала?
На крылечке Баринов стянул с пальца перстень — а ведь точно по размеру пришелся! — сунул во внутренний карман пиджака. Обогнул дом, поманил вскочившего при его появлении Игоря.
Усаживаясь на заднее сидение «Москвича», сказал, отсекая вопросы:
— Спасибо, Игорь. Разговор состоялся, кое-что стало понятней. Да только неясностей нагромоздилось на порядок больше. Разберусь — расскажу. Пока же о нашем визите, пожалуйста, никому. Даже Сергею.
...А назавтра было Первое Мая.
Демонстрацию проигнорировали, прямо с утра отправились в гости к Щетинкиным. Получилось две пары плюс Игорь с какой-то новой незнакомой девицей. Побродили по окрестным горам, устали как собаки, но воздухом надышались вволю. К вечеру расположились на веранде дачного дома за традиционными шашлыками. Там и заночевали. Утром продолжили... Словом, выключились из повседневки до упора.
Весь нежданный отпуск-отгул пролетел — как его и не было.
3
Таким сумрачным, уставшим и подавленным он Банника еще не видел. Тот сидел у себя в кабинете, уставившись в чистый, без единой бумажки стол, и на звуки шагов тяжело поднял голову. А вместо приветствия сказал:
— Ну что, Баринов, телевизор смотришь, газеты читаешь?
Он с натугой поднялся, небрежно махнул в сторону комнаты отдыха. Там взял с полки серванта початую бутылку, тонкие чайные стаканы, налил до половины «Посольской». Из холодильника достал блюдце с нарезкой салями.
— Давай, не чокаясь.
— Что случилось, Николай Осипович? — осторожно спросил Баринов, принимая стакан.
— Твой мирный атом обернулся в самом сердце страны второй Хиросимой. Или ты не в курсе? — Банник залпом выпил, с легкой гримасой принялся закусывать. И еще не прожевав, пояснил: — У меня племянник работает у Легасова на химическом факультете МГУ. До Москвы довезли. Ночью сегодня позвонили — лежит Василь в шестой радиологической. «Лучевка» четвертой степени — значит, схватил не меньше тысячи рентген. Точно никто не знает. Шансы есть, но, сам понимаешь...
— Чернобыль?
— Он самый. Я как понял, что произошло, двадцать девятого апреля был уже в Киеве. Там сто километров до ЧАЭС. А эти идиоты, представь, повели людей на демонстрацию!.. Я спешно вывозил родню, предупреждал, кого мог, только разве в набат не бил, а они в это время стояли на трибуне в красных бантах и размахивали флажками под громкие марши и ликующие толпы трудящихся!
— Подожди, подожди! Что, там все настолько серьезно? У меня ведь, Николай Осипович, никакой, кроме официальной, информации нет. Слухи не в счет.
— Да, действительно, — Банник помедлил, словно раздумывая. — Телевизор-то врет вприсядку, не зря англичане и прочие французы своих людей специальными самолетами начали вывозить, да у трапа переодевать... Понимаешь, на четвертом блоке разворочена вся активная зона. А это непрерывно действующая атомная бомба, только без светового и теплового излучения и ударной волны... Да там в округе пятьсот лет ничего расти не будет!
— А причем здесь химики из МГУ?
Банник недовольно поморщился.
— Туда подогнали столько народа... ну и химиков, разумеется. Дегазация, дезактивация, другая чертивня... В первую очередь надо было каким-то образом «загасить» реактор. Василь с вертолета определял места и степень разрушения, координировал сброс химикатов в активную зону. Вот и схватил дозу. И он, и летуны...
Как медик, как биолог Баринов, безусловно, знал и об ионизирующем излучении, и о последствиях ядерного взрыва... И поэтому без потрясения не мог слушать неторопливый и нарочито размеренный рассказ Банника. А тот в выражениях и оценках не стеснялся.