Александр Тебеньков – Темна вода во облацех (страница 31)
Баринов расхохотался.
— Ты ж, вроде, биолог, латынью, помнится, когда-то баловался! «Пролес» переводится как «потомство».
Шишков сердито засопел, сдерживаясь. Но всё же не выдержал и пообещал:
— Ну, погоди, Баринов, погоди! Поплатишься когда-нибудь — за свои штучки. Не вечно же будет всё вот так безнаказанно с рук сходить!
— Эх, Шишок, Шишок! Тебе полезно и русский язык на досуге выучить: «безнаказанно» или все же «с рук», а?.. А к родне поезжай. Только не пей там до поросячьего визга.
Мысль Шишок подал неплохую.
Это сколько получится, если с субботами-воскресеньями — девять дней?.. Не слабо, честное слово, не слабо! И самолетом во Фрунзе, пожалуй, даже быстрее, чем поездом в Смоленск.
А отдохнуть надо.
Работа, похоже, опять застопорилась. Несмотря на усилия, так и не удалось выйти на предновогодние рубежи — мозг Банника оставался закрытым плотнее, чем в декабре.
Сам Банник клялся и божился, что даже не помышляет о самогипнозе, и требовал, чтобы Баринов в сеансах не осторожничал, шел бы дальше и дальше, смелее ломал барьеры, активнее вторгался в запретные зоны, не беря в расчет противодействие.
Пару раз они очень серьезно поцапались...
И временами Баринов невольно вспоминал, что есть же еще один «объект».
Да, тогда, в августе, он спешно «спрятал» Олега. От Банника, но и от себя самого, разумеется.
Так не пора ли привлечь и его к экспериментам? В конце концов, с «объектом номер два» до сей поры, слава богу, ничего худого не произошло.
А мозг Артюхова может вдруг оказаться податливее, как знать?.. Олег ведь оставался пока «вещью в себе». С ним не только не проводили сеансов гипноза, его не успели даже первично обследовать. Ни одной электроэнцефалограммы! Лишь его рассказ — и все!
И быть может, зря тогда запаниковал Баринов, напрасно запугал парня и заставил затаиться?
Однако вводить его в поле зрения системы очень не хочется. Успеется,
Может, позвонить Щетинкину, попросить его снова, хотя бы негласно разузнать о дальнейшей судьбе Артюхова. Как он там, у себя в Свердловске? Видит ли по-прежнему сны? Мучают ли они его, как раньше, или смог свыкнуться?
Осенью-то Щетинкин вернулся из Свердловска успокоенный, заверил, что с Артюховым все в порядке — сны он учится подавлять, пока получается, все что было, старается забыть. Работа, учеба, личная жизнь — все потихоньку налаживается. Напутствия и предупреждения помнит, твердо обещает их придерживаться, поскольку это и в его интересах...
Таким образом, здесь повода для волнения нет.
Тогда же от Бориса из Новосибирска Щетинкин привез короткую записку. Добавил немного спокойствия и с этой стороны. «Паша, уверен, что ты нашел самое верное решение. Ни о чем не беспокойся, делай то, что считаешь нужным. Понадобится помощь — только свистни! Удачи тебе!»...
Записка — запиской, да только с той поры они не общались, ни единого раза. Даже по телефону.
Были и другие моменты, которые продолжали тревожить.
К концу года в лаборатории должны были закончить повторные обследования тех, у кого на старых ЭЭГ обнаружился «тремор Афанасьевой». Игорь обещал — максимум, в январе-феврале. А уже май на носу.
И еще — что с его диссертацией?
Лиза говорила и по телефону, и при встрече, что договоренность о защите в Новосибирске, у Омельченко, имеется. Так пора бы!.. Изыскал бы возможность прилететь на защиту, хотя бы морально поддержать Игорька. И с Борисом, наконец, потолковать по душам — много накопилось, ох, много...
С Лизой он разговаривал регулярно раз в неделю по субботам, изредка звонил Щетинкину. Особо не распространялись, поскольку телефон в коттедже подключался к междугородной связи через местный коммутатор.
В редких выездах в Москву Баринов заходил в почтовое отделение неподалеку от станции метро, заказывал Киргизию. Ждать приходилось не то чтобы долго, но все же... Но и там, если честно, не поговоришь. Разве что намеками, да выслушаешь ответ из таких же намеков. А уж правильно тебя поняли, правильно ли понял ты — об этом можно только гадать.
Так или иначе, но полной картины он не имел. А в серьезных делах многое решают именно нюансы.
Значит, по всему выходит — лететь ему на праздники во Фрунзе.
2
Насколько дома все же лучше! И погода не подвела, особенно в сравнении с московской — тепло, безветренно, солнечно...
В институт Баринов не поехал. Что там делать, и он для института, и институт для него — фактически, отрезанные ломти. А Игорь — свой игрок в чужой команде. Вот с ним серьезно поработали первые по приезду два дня, затворившись дома в кабинете.
Часть материалов Игорь принес с собой, остальное воспроизвел по памяти... Собственно, новостей оказалось на удивление мало. В смысле — новостей положительных.
И невольно вспомнился американский тест руководителя. На самом деле он существовал, или это лишь трёп, но американцы известные любители тестов, да и в идее что-то есть.
Якобы, в крупных компаниях руководителей подразделений убирают на некоторое время, никого не ставя взамен. Результат понятен: все показатели работы или резко падают, или резко возрастают, или остаются достаточно долго на том же уровне. Выводы ясны. В первом варианте руководитель слишком много берет на себя, а коллектив прохлаждается, во втором наоборот, не дает ему трудиться в полную силу, в третьем — все единомышленники, все работают в одной упряжке... Ну, естественно, возможны нюансы.
Похоже, он, Баринов, относится к первому типу. Это неприятно задело, однако, по зрелому размышлению, оказалось не удивительным. Ведь действительно, он все тянул сам. Начиная с генерации идей, разработки методов, выбора направлений даже в жестких рамках утвержденной тематики. За сотрудниками оставалась чисто техническая деятельность... Вот и скатилась лаборатория за полгода до откровенной рутины.
Сотрудников-то Баринов подбирал сам, причем далеко не худших. Пусть из того, что оказывалось под рукой и в пределах прямой досягаемости.
С другой стороны, большинство лабораторий, институтов, научных коллективов и создается «под кого-то», под его замыслы, идеи, потенцию...
А коллектив в целом добротный, сработались неплохо.
Помниться, он некогда пытался шантажировать Бориса Омельченко тем, что уйдет на субподряд к Баннику. Так может, эту угрозу пришла пора осуществить? Тем более, что и угроза-то стала не угрозой, потеряв актуальность в свете последних событий. А так и коллектив не распадется, и начатые темы продолжатся, не одним же эффектом Афанасьевой-Банника заниматься!
...По ходу дела всплыл и эпизод прошлогоднего визита Щетинкина с Игорем к цыганке.
Баринов выслушал, слегка похохатывая, отпустил пару шуточек с прибауточками, но глаза оставались серьезными.
И через час-другой сам вернулся к этому разговору.
— Игорек, а не свозил бы ты меня завтра с утра к этой самой Вите Ионовне? Сергея брать не будем — только ты да я.
Цыганка впустила их во двор на этот раз не раздумывая. А на вопрос Игоря — «Аванс туда же положить?» — зыркнула строго и сказала сухо:
— За дурные вести денег не беру. — И добавила после небольшой паузы: — Ты, милый человек, вон там, под навесом посиди. Мы без тебя говорить будем.
И пошла, не оглядываясь, за угол дома.
Сели, судя по описанию Игоря, за тот же стол в той же комнате — друг напротив друга.
— Ты крещеный?
— Естественно, Вита Ионовна.
— А крест где? Почему не носишь?
— Да не принято как-то в нашей среде.
— Грех это. Но поправимый. Когда богатым станешь, возьми в дом сироту-калеку. Многие грехи тебе простятся, и этот тоже. С легким сердцем жить начнешь.
Баринов промолчал. Достал из бумажника свою фотографию, ту самую, что уже приносили Щетинкин с Игорем, положил перед цыганкой.
— Что скажете, Вита Ионовна, об этом человеке?
Она мельком глянула на фотографию.
— Обещала я помочь этому человеку, если придет ко мне. Слушай, и ему передай... Много темного и непонятного вокруг него обитается. Чужого, не нашего. По узкой тропке ходит, между белым и черным, между светлым и темным. Между своим и чужим. Никак определиться не может — с кем он. Только нельзя сразу две титьки сосать, нельзя служить сразу двум хозяевам... И как он с хозяином определится, пусть снова ко мне приходит. Пока сам не выбрал, никто не знает, что и на какой дороге ему суждено будет.
— У меня нет хозяина, Вита Ионовна, — осторожно возразил Баринов.
Легкая улыбка тронула губы собеседницы.
— А ты в сердце себе загляни, а потом в ум-разум. Вот он и отыщется.
— Значит, один хозяин — свой и светлый, другой — чужой и темный... Так?
— Такой человек как ты — сам должен быть себе господин, сам себе хозяин. Каким захочешь — таким и станешь, Павел Филиппович.
Баринов напрягся, даже подался вперед от неожиданности, пытливо вгляделся в лицо цыганки.
— Вы меня знаете? Откуда?