Александр Тамоников – Клад тверских бунтарей (страница 14)

– Да некому тут быть. Садовник недавно помер. Жена моя с сыном в Твери, слуга, ты сам видел, у ворот остался. Более у меня народа нет. Я же не князь Дмитрий Иванович, чтобы иметь свиту.

– Ладно, тогда поговорим здесь. Ты давно из города приехал?

– Сегодня не выезжал. Был там вчера вечером. А что?

– То, что надо, узнал?

– Вот ты о чем? – Тон наместника сразу же изменился, что, естественно, не уклонилось от слуха боярина. – Знаешь, Всеволод Михайлович, бросил бы ты эту затею. У власти ныне грозный царь, хоть и молодой еще. Прознает он про заговор насчет клада, всех в пыточную избу, а из нее на плаху отправит, смертью накажет за такую измену.

Воронов подошел вплотную к наместнику и спросил:

– Ты струсил, Борис Владимирович, да?

– Как-то нет у меня особого желания подыхать.

– Значит ли это, что ты решил уйти в сторону?

– Да, Всеволод Михайлович. Ты уж не гневись, но не по мне эти игрища.

– Ты вчера с князем Дмитрием Ивановичем виделся?

– Виделся. Он отряд из Москвы ждет. К сокровищам охрана приставлена, все разложено по коробам, икона отдельно хранится.

– Надеюсь, ты ничего не сказал ему о нашем замысле?

– Окстись, Всеволод Михайлович! Ты что же, за последнего подлеца меня принимаешь? В деле участвовать не буду, но и слова о нем никому не скажу. Клянусь в том! – Он вытащил из рубахи нательный крест, поцеловал его.

– Смотри, Борис Владимирович. И помни, коли язык развяжешь, то и себе весьма худо сделаешь.

– Я все хорошо понимаю.

– Нет, ты послушай меня. Слово лишнее скажешь, сорвешь дело, а в пыточную избу все одно отправишься. А потом и на плаху вместе со всеми. Потому как я непременно сообщником тебя выставлю. Да ты таков и есть.

Наместник покачал головой.

– Зачем грозишь, боярин? Сказал же, никому ни слова. Мало тебе того?

– Теперь в самый раз. И покуда дело не закончим, в Тверь не езди.

– С чего это? Там моя семья.

– Потерпишь. А соскучишься, так пусть жена с сыном к тебе возвращаются.

– А коли князь Микулинский меня вызовет?

– Ему не до тебя. А коли вызовет, то не поспешай, сначала заезжай в Дубино.

– Не кажется ли тебе, боярин, что ты перегибаешь палку?

– А что мне делать, Борис Владимирович, когда люди, считавшиеся надежными, в последнее мгновение по норам, как крысы, прячутся? Приходится меры принимать. Я все сказал. Не провожай меня!

Раздраженный боярин покинул городок, но не отправился прямо в село, а обогнул озеро и заехал в Вербеж с другой стороны. Он остановился у ворот подворья купца Тучко.

Слуга проводил боярина в просторный дом.

Тучко поприветствовал Воронова и спросил:

– А чего ты такой смурной, Всеволод Михайлович?

– Будешь смурным! Заезжал я к Коновалову, тот отказался участвовать в деле.

– Как? – растерялся купец. – В последний миг?

– Да, испугался.

– Это очень худо, Всеволод Михайлович.

– Без тебя знаю. Ко мне приехал названый братец Меченого. Сегодня он должен о встрече договориться. А тут Коновалов назад сдает.

– То, что он на попятную пошел, не беда. Опасность в том, что он действительно может сдать всех нас. Не сейчас, после, когда клад у нас будет. А еще хуже, если до того. Тогда наместник отмоется, а нас всех потопит.

Воронов поднялся с лавки, на которую его усадил купец, прошел через горницу к окну, поглядел на улицу и спросил:

– Что предлагаешь, Петр Андреевич?

– У нас, боярин, выход один. Убрать наместника.

– Ты подумал, что сказал? Наместник – это тебе не холоп и не ремесленник, даже не купец. Тут большой шум будет.

Тучко кивнул и заявил:

– Будет, вестимо, коли наместник примет насильственную смерть.

Воронов посмотрел на Тучко и спросил:

– А как еще можно убрать его?

– Насколько я знаю, Борис Владимирович сердцем с детства хворый. Не единожды едва богу душу не отдал. Спасали лекари. А вот теперь они могут и не успеть. И опоздают наверняка, потому как звать их никто не будет.

– Ты понятней говори, купец.

– Куда же понятней, боярин? Надо ныне же ночью пробраться в дом наместника, где, кроме него, никого не будет. Слуга только, да и тот в коморке спит. Зайти тихо в опочивальню, накрыть голову Бориса Владимировича подушкой и подержать ее, пока он дергаться перестанет. Потом разложить все на места и уйти. А наутро все узнают, что помер наместник княжеский Коновалов Борис Владимирович. От сердечного приступа богу душу отдал.

– А не догадаются, что его того, удавили?

– Кто разбираться будет, Всеволод Михайлович? Особенно в такое время, когда все мысли князя Микулинского только о том, как клад на Москву переправить?

– А потом?

– Тем более. Похоронят наместника на третий день, да и, как говорится, концы в воду. Кто подумает, что он мог быть заодно с грабителями? Не только на него пальцем не покажут, но и на тебя, на меня. Меченый, вот кто виновник. Его и начнут ловить. Только не поймают. Опять пропадут золото да камни, но уже не на два века, а навсегда. Икону же надо вернуть на Афон.

– Это не тебе решать.

– Неужто грех такой на душу возьмешь?

Боярин усмехнулся и заявил:

– Ты вот тут спокойно расписывал, как человека жизни лишить, а о грехе с меня спрашиваешь.

– Это разные вещи.

– Так ты на Страшном суде скажешь.

– Так как насчет наместника? – спросил купец.

«Грех грехом, суд судом, а вопрос требует решения. Прав Тучко», – подумал боярин и проговорил:

– Согласен. Коновалова следует убрать, причем именно так, как ты сказал. Но кто это сделает? У меня таких людей нет.

Купец вздохнул и сказал:

– Что ж, придется мне.

– Тебе? – удивился боярин.

– Поручить кому-то, даже если есть такие люди, неосмотрительно будет. Посему придется самому, но, боярин, я человек торговый и просто так, задарма ничего не делаю.

– Ты же получишь долю с клада! – воскликнул Воронов.