Александр Свистунов – Воздушный Замок (страница 10)

Сам себя всё время спрашиваю: а наша жизнь настоящая? А я сейчас кто? Я или призрак? Нет, я – это я, и хватит об этом, а то после той контузии совсем можно мозгами свихнуться. Как в прошлый раз, когда я доктора встретил и не сразу его узнал.

Отпуск мне дали в сентябре. Иду по мирному городу, радуюсь. Ни обстрелов, ни туманов. Хорошо. По небу белые облака плывут. Тепло, светло, ни намека на дождик.

– Ба, Зайцев! Или это не ты!

Вздрагиваю, слишком громко и неожиданно окликнули.

– Жив?!

«Ничего себе, – думаю, – вот тебе вместо „здравствуйте“». Чувствую неприятный озноб, поворачиваюсь к незнакомцу. Очень хочется крепкое словцо сказать, чтобы не приставал с дурацкими вопросами.

– А мы вас хоронили давеча.

У меня от бешенства глаза широко распахиваются, и нос жутко чешется: это к драке.

«Сейчас, – думаю, – я его урою или хоть придушу немного, чтобы охрип от таких шуток». А незнакомец стоит напротив, ехидно щурится, хотя нет, во взгляде непритворное удивление. Сам в костюме, при галстуке, в темных очках – такой торжественно-печальный, но чужой, не наш человек, будто издалека прибыл. Я все еще злюсь на него, потому грубо спрашиваю:

– Ах ты муть белая, ты кто, мил человек?

– Или это действительно не ты, Константин? Или не помнишь меня? Служили мы вместе, только ты боевой состав, а я, доктор Блюм, медсанчасть?

– Очки сними, – говорю и взглядом в его лицо упираюсь: нос крючком, немецкий, глаза – буравчики, взгляд докторский, внутрь меня смотрит. Да, пора в памяти покопаться.

Очередная командировка в ту горячую точку. И мое первое попадание в туман.

Крикнул я команду «выстрел!», рот по привычке не закрыл, чтобы по ушам не получить, и воздух насквозь просвистел, не тронув барабанные перепонки. Батарея шарахнула из всех стволов. Отплевался я, очистил рот от килограмма пыли, которая после отдачи кисельным туманом поднялась, тут ко мне сержант подбегает, выбивает пыль из пилотки и радостно докладывает: мол, идиоты снабженцы снарядов припасли недостаточно. И они, заряды, значит, вместе со снарядами внезапно кончились, так что стрелять нам больше нечем. Этот залп последний. И весь из себя довольный предо мной вытянулся, будто отпуск заслужил, и война у него кончилась. А мне чего делать? Командую:

– Орудия перевести в положение для буксировки.

А сам пошел на противника смотреть.

Тягачи рычат, смрад от солярки и пороха в воздухе висит, солдатики, ругаясь, пушки разворачивают. Я старшину поминаю незлым тихим словом, животом на пригорок бросаюсь, чтобы скрытно рассмотреть, что на склоне у противника творится. Вдруг слышу свист, душу изматывающий: мина летит. Испугаться не успел. Носом в траву зарылся, жду, может, мимо пролетит. Трах-бах, и нет меня. Туман возник рядом, кажется, или это у меня темнота в глазах от взрыва.

Голова звенит, как треснутый колокол, тело ушибленное тупо болью ноет. Пытаюсь сообразить сквозь муть в голове, что это было? Я же мордой в землю уткнулся, так что глаза сберег, только по затылку и мог получить. Начинаю различать окружающее. Где это я? И кто надо мной склонился? Не вижу. Темное пятно вместо лица. Все-таки что-то со зрением случилось. А мужик молча через меня перешагивает. Вижу подошву ботинок да кобуру замечаю от «Грача» на поясе с моей надписью на кармашке «КСЗ», сам вытравливал, чтобы никто не покушался. «Спер, сволочь», – думаю, по боку себя хлопаю, с первого раза не попадаю, рука как не своя, не слушается. Ан нет, вот и кобура на месте, и пистолет внутри. Смотрю вслед мужику сквозь туман, у него и спина на мою похожа, тот же бушлат со вчерашним заштопанным осколочным порезом. Я с трудом приподнимаюсь, тяну к нему руку, зову, но вместо слов бульканье в горле бессловесное, а мужик, призрак мой, в тумане тает. Я на бок переворачиваюсь. Зрение вернулось! Могу осмотреться. Валяюсь под деревом: то ли дуб, то ли чинара, не разберу. Дети орут неподалеку, машины рычат моторами, люди шуршат ногами. Да здесь мирная жизнь! Мальчик подбегает с пластиковой бутылкой воды, говорит: «Что с вами? Помощь нужна? Мы уже скорую вызвали».

Потом меня везли в госпиталь, а я всё думал, хорошо, что в столице нашего округа оказался, это же триста километров от места боя, а не три тысячи! А то вытащили бы меня из канавы полицейские где-нибудь в Нью-Дели. Сочинял бы им тогда сказки, как незаконно их границы пересек.

Этот доктор Блюм меня тогда и принял. Холодно отметил контузию средней тяжести, прописал уколы и полный покой. А теперь видит во мне покойника. Ну так или иначе, я его вспомнил.

– Здравствуйте, доктор, – говорю с притворной радостью, – когда это Вы меня похоронили?

– Вчерась, – отвечает. А сам искоса рассматривает, будто особые приметы выискивает, глазами хлопает от удивления, признал за живого.

– Да, – отвечаю, – или кто-то из нас с ума сошел, или призраков с того света нагнали. Что же меня-то на собственные похороны не пригласили? Доктор, – спрашиваю, – а у Вас кровь течет в жилах?

Доктор недоуменно чешет в затылке, внимательно меня рассматривает. Диагноз ставит? А мне его проверить придется.

Подхожу вплотную, обнимаю крепко, поднимаю в воздух, взвешиваю. Доктор грустно крякнул, но возмутиться не успел: обратно его ставлю.

«Ну что, – думаю, – килограмм семьдесят, а может, и восемьдесят. На призрака не тянет, массу имеет, хотя призраки всё совершенствуются, уже и вес набирают. Тени второй не вижу. Нет, похоже, живой человек».

– Привет, доктор, – радостно ору ему в ухо, он недовольно морщится. – Здесь, в столице, Вы какими судьбами? Или уже в отставке?

– В отпуске, – сухо отвечает доктор. – А Вы?

– И я в отпуске. Вот отдохнул, называется. Так как Вы меня похоронили? И кто Вам сообщил?

А доктор успокоился, опять наглым стал:

– Что же, здесь будем беседовать?

– А что, – отвечаю, – я никуда не тороплюсь, ты рассказывай, а если рассказ покажется интересным, может, и в кафешку переместимся.

– Я закурю? – вдруг у меня спрашивает Блюм. На кой черт ему мое разрешение, я же не дама. Однако в ответ киваю. Он сигарету достает из пачки, пальцы дрожат, занервничал немец, но продолжает разговаривать наглым тоном:

– Ты, Зайцев, брось дурака валять, живой, значит, живой. Не я тебя в гроб положил, нечего на меня орать, а то, что тебя похоронили или двойника твоего, так это факт. Позвонил мне ваш полковник, Градов Семён Михайлович. Он мужик конкретный, сразу мне и сообщает. Зайцева помнишь, спрашивает, артиллериста? А, этот, который контуженный, отвечаю. Полковник и говорит, мол, с ним уже всё вчера. Помянуть придешь? Я что, отказываться буду боевого товарища в последний путь проводить? Конечно, пришел.

Мне чего-то плоховато стало, звон в ушах появился, и в животе пустота, как перед атакой.

– И какой я был? – спрашиваю.

– Такой, как всегда, только смирный, ну и бледный как смерть, извини.

– Ну, тогда это точно не меня хоронили.

– Я бы так не сказал, – Блюм с сомнением отвечает. – Костюм черный, рубашка белая, галстук красный, а голова точно твоя. Да и не один я Зайцева в покойнике признал.

– Много народу было? – спрашиваю с живым интересом. – А речь кто-нибудь толкнул?

– Народу было много, – обстоятельно отвечает доктор, – речи были короткие, но правильные. О мертвых же только хорошо. Женщины не плакали. Хранили скорбное молчание. Все до одной были элегантны, все в черном.

– А она была? – спрашиваю и вдруг пугаюсь ответа. Я же мог для нее умереть!

Блюм непонимающе меня рассматривает.

– Елена Эдуардовна?

Доктор ждет подробностей, даже курить перестал.

– Ну, такая, – говорю, – эффектная стройная брюнетка, глаза глубокие-глубокие, и бездна в них плещется.

– Очень поэтично, – отвечает доктор, – пожалуй, я понимаю, кого ты имеешь в виду. Была такая дама. Стояла в сторонке, к ней друзья твои подходили, что-то говорили, но она ничего не отвечала. Мне кажется, она ни слова не проронила во время церемонии.

Моей голове вдруг стало холодно, будто макушкой в ледяной ветер окунулся, а в животе, наоборот, горячо. Алена, Алена! Но как она могла меня хоронить? Ведь вчера с ней виделись. Или не вчера? Нет, точно дня три или четыре назад виделись. Или я опять куда-то пропадал? Что-то с памятью моей. Болею, наверное.

Помню, как говорил ей «до свидания». А она мне свое очередное предсказание выдала. У нее же прозвище, вернее, рабочий псевдоним – мадам Ленорман. Вот она стоит с несчастным видом и тихим голосом возражает, мол, не встретимся мы с тобой, дорогой мой, четырнадцатого числа, потому что тринадцатого ты в госпиталь попадешь, возле тебя в бою взорвется что-то, и увезут тебя в столицу. Она даже всплакнула от жалости. Добрая она у меня, вечно собак и кошек бродячих жалела, с улицы подбирала. И даже предсказания свои делала с виноватым видом, будто извинялась за то, что знает будущее. Но главное, всё то, что мне предсказывала моя мадам Ленорман, всё всегда сбывалось. Я с ней тогда на желание поспорил, что плевать мне на взрывы, и если я явлюсь перед ней четырнадцатого – с нее желание, а если нет – то желание с меня. А она спокойно отвечает, что не надо ей никакого желания, всё равно мою контузию отменить невозможно, и спор этот я обязательно проиграю.

И случилась у меня контузия именно тринадцатого. Я уж подумал, что это она меня по жизни ведет, как бычка на веревочке, мозг приказами накачивает, не дает и шаг в сторону ступить. Или она и духам предсказания делает, и командует, когда, куда и в кого миной надо попасть? Есть у меня смутные подозрения, что она с говорящим туманом связь имеет. Говорящий он, потому что призраки, пока в тумане находятся, бубнят что-то невнятное, на нечеловеческом языке.