Александр Свирин – Пять ликов богини (страница 57)

Как только полоса загрузки на экранчике доходит до конца, из прямоугольного отверстия на панели управления вылазит чип — тот самый, который роботам вставляют в голову. По залу ездит маленькая гердянка, которая собирает эти чипы, сортирует их в большом цилиндрическом хранилище в углу, после чего выбирает нужные и отвозит в цех сборки.

Так, стоп. В происходящем нужно разобраться. Хотя чего тут разбираться, всё очевидно и так.

Роботы производят потомство.

Это дикая, совершенно невероятная мысль, но при этом она прекрасно объясняет всё, что я здесь наблюдаю. Сраные гердянки размножаются! Слияние происходит на программном уровне — они, как я понял, смешивают свои коды. Нет, звучит, как чушь. Такой метод накапливал бы слишком много ошибок. Скорее всего это взаимно общающиеся и обучающие друг друга нейросети, которые на ходу программируют ещё одну, третью, которая и становится их цифровым ребёнком. Но если так, то выходит, что гердянки — не просто выполняющие самую тупую работу болванчики. Они личности. Они индивиды, иначе в таком слиянии никакого смысла.

В тишине этого цеха мне вдруг становится неловко, словно я — тот самый чувак, который свечку держит. Я спешу пройти дальше, чтобы не нарушать интимное настроение роботов, если, конечно, у них вообще есть какое-то настроение.

Я выхожу через небольшие раздвижные двери в следующий коридор и на секунду останавливаюсь, чтобы всё осмыслить и отдышаться. Интересно, что скажет Ден, когда это увидит? Как отреагирует?

Мир перевернулся с ног на голову. Просто охренеть! Всю жизнь я считал их безмозглыми бесчувственными гердянками, машинами, созданными выполнять определённую работу. Но оказывается один уборщик отличался от другого так же, как отличаются друг от друга снежинки. Получается, в каждом роботе присутствовало что-то своё, индивидуальное, и это что-то он мог передать потомкам, которые также приобретут собственные черты и так далее, и так далее. Наследование не крови, не генов, а сознания — куда более продвинутый уровень.

Зачем мне это показали? Златоград привёл меня сюда специально, чтобы я что-то понял? Хрен разберёшь этих сволочей, но если хотели меня впечатлить — им удалось.

Иду дальше по коридору к следующей двери. За ней оказывается ещё один коридор, который идёт перпендикулярно предыдущему. Прямо напротив очередные большие раздвижные двери.

Вся верхняя половина дальней стены представляет собой сплошное окно, за которым виднеются голый весенний лес, тщательно вытоптанная тропинка, уходящая вглубь чащи, и над всем этим — чистое голубое небо. Рядом стоит табличка со стрелочкой налево и надписью «Станция».

Я подхожу к стене и прислоняю ладонь к холодному стеклу. Выдох оставляет на нём мутное пятно конденсата. Там, за этой тонкой прозрачной преградой, лежит живой мир вне купола; мир, в котором я когда-то рос, но откуда меня выкинули в серую душную городскую клетку. И где-то там, за горизонтом, лежит ответ почему.

Я отхожу от окна и смотрю на двери, ведущие наружу, к свежему воздуху весеннего леса. Затем перевожу взгляд на табличку, указывающую направление к станции гиперлупа. Да, моя цель — Златоград. Но разве я не могу позволить себе немного прогуляться с той стороны?

Я прикладываю к дверному замку личный идентификатор. Неожиданно загорается зелёный диод. Двери разъезжаются, и в лицо тут же бьёт настоящий прохладный ветер. Я с удовольствием вдыхаю натуральный нефильтрованный воздух. Он заполняет лёгкие, насыщая их свежестью. Я делаю шаг и под ногой хрустит поздний заледенелый снег. Зябко.

Снаружи тоже стоит небольшой покосившийся деревянный указатель со стрелкой, показывающей на тропу, и подписью «Дом».

Невозможно.

Я смотрю вглубь леса и еле сдерживаю первый же порыв броситься вперёд, чтобы убедиться или опровергнуть. Пялюсь на табличку, на надпись, как полный кретин, не в силах принять очевиднейшее решение. Ты пришёл сюда не за этим, болван, ты всего лишь хотел подышать свежим воздухом и только. Тебя ждёт куда более важная миссия.

Но разве не ради того, чтобы вернуться домой, я и затеял весь этот крестовый поход?

Я всё-таки срываюсь с места и бегу вперёд по тропинке, а холодный ветер режет мне лицо, но я терплю, потому что уже совсем скоро оно согревается вместе с остальным телом. Сердце разгоняет кровь, разнося живительное тепло.

Я бегу быстро, и уже спустя где-то пятьсот метров дыхалка начинает сдавать, а ноги наливаются болезненной тяжестью. Не останавливайся, несись дальше, слышишь?! Но чаща не желает расступаться и исчезать. Если надпись на табличке не врёт, то я совсем скоро увижу совсем другой пейзаж. В детстве меня не пускали в лес на западной стороне, мол, там водятся опасные дикие звери, но теперь проясняется истинная причина запрета.

Когда я почти на исходе, деревья, наконец, редеют, и взору открывается низина, с небольшими возвышенностями чуть дальше, вся укрытая белоснежным снегом, лысая — лишь где-то в километре впереди виднеется лесополоса. И где-то вдалеке близ голой рощи стоит одинокий двухэтажный дом, окружённый высоким деревянным забором.

Тот самый дом, который снился мне последние шестнадцать лет.

Я замедляюсь, ноги становятся ватными и теперь с трудом удерживают грузное тело. Каждый шаг — грёбаный подвиг. Лёгкие наполняются обжигающей морозной болью даже при слабом вдохе. Но я иду вперёд, невзирая ни на какие трудности, потому что вот оно, вот то, ради чего я так долго боролся, терпел лишения и невзгоды, к чему стремилась каждая клеточка моего тела и все частички души.

На удивление тропинка продолжается, кто-то расчистил снег, раскидав его по сугробам вдоль дороги. Скорее всего работа роботов, но для чего? Неужели здесь ещё кто-то живёт? Даже визуально до дома не больше трёхста метров. Забавно, а в детстве расстояния казались огромными и непреодолимыми, практически бесконечными, словно вся вселенная в твоём распоряжении.

Наконец подхожу к тёмно-зелёному забору, огораживающему знакомый двор. Шестнадцать лет прошло, а здесь ничего не изменилось, словно время застыло и заново пошло только сейчас, с моим возвращением.

Сам дом такой же синий, деревянный, с шиферной крышей и слегка облупившейся кое-где краской. Окна с белыми рамами плотно заперты, чтобы не впускать холод. Из печной трубы валит дым, явно говоря о чьём-то присутствии внутри.

Неужели…

Я открываю калитку, захожу во двор и ступаю на узенькую тропку, ведущую к крыльцу. Ощущение такое, словно враг своим кулаком пробил мою грудную клетку и сжал сердце, собираясь вот-вот раздавить его. С каждым шагом всё сильнее и сильнее задыхаюсь. Вот ещё немного и моя рука коснётся дверной ручки. Я протягиваю её, и пальцы еле-еле трогают холодный металл…

— Менке? — раздаётся сзади женский голос.

Я замираю. Как же страшно обернуться и не увидеть ничего, поняв, что мне всего лишь почудилось.

Но надо найти в себе силы. Я зажмуриваюсь, трясу головой, решаюсь и разворачиваюсь.

У калитки стоит мама.

За шестнадцать лет она не постарела ни на день. Ей по-прежнему как будто около тридцати, но, наверное, это потому, что она азиатка, а над ними возраст проделывает невероятные фортеля. Или же тут другая причина. На ней строгая водолазка, тёплые брюки, пальто — и всё, конечно же, непременного чёрного цвета.

Но всё-таки кое-что изменилось. Её взгляд. Где та холодная презрительная надменность, к которой я привык? Она смотрит на меня так, как истово любящая мать смотрела бы на вернувшегося с войны сына. Её рот растягивается в слабой улыбке.

Нет, сука, я не плачу. Не плачу. А не верите — идите нахуй. Если у меня слёзы текут, так это от ветра.

— Мама. — Мой голос звучит так жалко и сдавленно, что самому стыдно.

Она вдруг резко срывается с места и бежит мне навстречу, а как только добегает, то сразу бросается на шею и крепко обнимает. Хех, ну да, я теперь сильно выше её ростом. И я в ответ крепко прижимаю её к себе, вдыхая долгожданный хвойный аромат.

— Прости, — говорит она, словно еле выталкивает слова из горла. — Прости меня за всё, сынок. Я так тебя люблю…

— И я люблю тебя, мам.

Мы стоим вот так, обнявшись, наверное, целую минуту, молчим и просто ждём, когда высохнут слёзы, невидимые тиски отпустят сердца, и мы сможем выдохнуть и поговорить нормально.

Мама первой разрывает объятия. Она утирает рукавом оставшиеся мокрые дорожки с моих щёк, и её лицо приобретает уже известный серьёзный вид.

— Я рада, что ты заглянул ко мне, — говорит она. — Нам о многом нужно поговорить, но сейчас нет времени. Ты должен отправляться в Златоград.

— Но я не хочу. Мы столько лет не виделись, ты о чём вообще? Нахер Златоград. Я хочу остаться здесь, с тобой.

Мама кладёт свои тёплые ладони мне на щёки.

— И я бы хотела, чтобы ты остался. Но поверь, у тебя есть дела поважнее. После мы ещё обязательно увидимся и всё обсудим, а пока…

Она лезет в карман своего чёрного пальто и достаёт оттуда кольцо-ринфо, после чего кладёт его мне во внутренний карман куртки.

— Никому не показывай, слышишь? Никому. Там записана эмошка. Проживёшь её, когда останешься один, тогда всё узнаешь. И поймёшь, что должен делать.

— Должен делать? Что я должен делать?

— Потом, всё потом. Я так рада тебя видеть, что это не выразить словами, но времени совсем не осталось. Менке, я знаю, что ты сейчас не совсем ты. Тебе нужно добровольно отречься от своей последней субличности.