Александр Свирин – Пять ликов богини (страница 32)

Я смаргиваю, и тем прерываю цепь размышлений, словно смахивая с глаз очередной слой реальности.

Смешно, но даже влюблённость в Зевану кажется сейчас чем-то маленьким и незначительным. Вот бы поймать это состояние и удержать навсегда.

В клубе висят голоэкраны, на которых сейчас почему-то крутят новостную сводку. Ролик, судя по видео, показывает какую-то аварию, случившуюся с фургонеткой сегодня на первом уровне. Погодите-ка, это же утренние приключения Психа!

Кори, настройся на чистоту вещания голоэкранов. Включи звук.

Механический безэмоциональный голос диктора вещает:

— Сегодня утром на нижнем уровне возле девятнадцатого восточного блока полицейскими была перехвачена угнанная и перепрограммированная фургонетка. Подозревается, что угонщики принадлежат к известной террористической организации унагистов. Так же они взяли гражданского заложника, которого удалось спасти.

Я вижу, как из перевёрнутой фургонетки роботы-полицейские вытаскивают моё бессознательное тело, после чего приводят в чувство. А потом я вскакиваю, о чём-то говорю с гердянками и иду к Лизавету Красину. Погодите, но Псих в нейрограмме описывал всё не так. Неужели…

Кори, покажи мне сегодняшний лог-файл.

Листаю записи на самое утро. Вижу команду: «Отправь сигнал полицейским, чтобы спасли меня». И никакого «Найди способ разбудить меня».

Смех взрывом вырывается из груди наружу, не знаю почему, но я и правда начинаю от всей души хохотать так, что даже Лада смотрит на меня пусть с пониманием, но и с некоей долей смущения.

— Что-то произошло? — спрашивает она.

— Да! — радостно отвечаю я. — Оказывается, Псих Колоток — пиздобол и бахвальщик! Сочинил целый кусок собственной нейрограммы, чтобы выставить себя крутым героем, а на деле…

От смеха меня начинает трясти, но я понимаю, что выразился слишком резко о самом себе, пусть даже и другой личности. Я ведь никогда прежде брань не использовал, а тут вдруг словечко, которое больше подошло бы тому же Психу. Но мне плевать, ведь я, М.С. Лермушкин, лишь одна из масок Менке Рамаяна, которую он волен снимать и надевать, когда вздумается.

Приходит мысль — а что, если псилоцибин стёр между нами границы? Может, я сейчас и есть Менке, а вовсе не Лермушкин? Эту мысль стоит покатать на языке, распробовать на вкус, а потом проглотить.

Меж тем, всё вокруг уже какое-то время расплывается и вибрирует цветными узорами.

— А прикольная штука этот твой псилоцибин, — говорю я Ладе. — Дашь ещё пару капсул на будущее?

— Нет, — она смотрит на меня как-то обиженно. — Его всё равно можно будет принять не раньше, чем через две-три недели.

— Что-то не так?

— Да нет, всё нормально. Я понимаю, что у тебя сейчас богатые внутренние переживания. Просто хотелось провести этот вечер с тобой, но я сама виновата, что дала тебе наркотик. Так что не обращай внимания, развлекайся.

— Ну прости. Давай пойдём куда-нибудь отсюда? Мне кажется прогуляться по городу очень кстати.

— Пойдём.

Мы покидаем клуб, я держу Ладу за руку и чувствую, что это приятней, чем когда-либо в жизни. Я весь — ладонь. А ведь Лада безгранично красива, я всегда это видел, но никогда не Видел. Даже как φιλενάδα(filenáda)[14] она мне ближе, чем Зевана, потому что общение с той похоже на фехтование, а здесь я словно гуляю по тихому и спокойному лесу. Лада напоминает мне о детстве и моём настоящем доме — том, в котором я жил с мамой.

Время идёт невероятно медленно, и в одну минуту вмещается целая жизнь, которую я проживаю внутри разума. Дверь в бессознательное вышибло с ноги, и теперь даже самое обыденное действие наполняется сакральным смыслом. Город предстаёт предо мной ярким, вызывающим, разноцветным. Проскальзывающие мимо по рельсовым путям таксетки и фургонетки, гуляющие люди, сияющие неоновые вывески и указывающие дорогу светодиодные полосы делают Москву живой и дышащей. Она уже не кажется такой серой и унылой, это просто я не видел её истинной сущности. Мысли о прошлом и будущем не тревожат, я нахожусь в настоящем и наслаждаюсь им.

Шпили самых высотных блоков уходят вверх, под самый купол, который похож сейчас на огромный мыльный пузырь — тронь его пальцем, и он лопнет. Такая хрупкая темница, разрушить которую не представляется чем-то невероятным. Всего лишь чуть-чуть усилий — и ты свободен. Истинные кандалы не снаружи, они внутри. Значит ли это, что мне нужно отказаться от своей цели попасть в Златоград?

Нет.

Цель остаётся прежней, но я не должен забывать о пути, ведь не факт, что в конце я найду то, что ожидаю. Да и с учётом, какие мне строят препоны, кто сказал, что я вообще туда попаду? Так что же, получается, жизнь пройдёт бессмысленно? Чушь. Я останусь в мире навсегда, я уже выжжен в его теле и сознании, и этот след не пропадёт даже через тысячу лет.

После смерти я вернусь.

Может, моя песня не такая уж бессмысленная? Делюсь этой мыслью с Ладой, а она удивляется, говорит, что с самого начала считала, что текст повествует о реинкарнации.

— Я не верю в реинкарнацию, — отвечаю ей.

— Напрасно. Я верю. Вдруг в прошлой жизни ты был кем-то значимым?

— Тогда я жил больше трёхсот лет назад, потому что последний действительно значимый человек умер когда-то в те времена.

Лада куда-то ведёт меня, а я послушно следую за ней, попутно разглядывая мир и впервые открывая его для себя. Вскоре мы приходим в выстроенный в восточном стиле блок с покатой четырёхугольной черепичной крышей. Внутри оказывается просторный зал со свечами, благовониями и большой бронзовой статуей Будды посередине. Я смотрю на него, на счастливое и безмятежное лицо, преисполненное благостного просветления, и прекрасно понимаю это состояние, ведь и сам чувствую себя точно так же. А что, если Лада права, и реинкарнация — не миф? Просветление существует, сейчас это для меня очевидно, как никогда, пусть я и не достиг его окончательно, но максимально приблизился. Я не знаю, сохраню ли я такой же образ мысли, когда закончится действие наркотика, но в данный момент свет, исходящий из моей души, ярче света вокруг. И такой же свет исходит от Будды, пусть он всего лишь статуя.

Мы покидаем храм, а я вспоминаю все прочитанные тексты восточных мудрецов. И, словно мозаика, мир складывается в новую интересную картинку, которую я раньше не замечал.

Мы с Ладой и дальше гуляем по Stadt[15], о чём-то болтаем, над чем-то смеёмся, но всё это — неважно. Я просто растворяюсь в потоке жизни и сам по себе более не существую.

Потихоньку меня начинает клонить в сон, а краски мира вновь тускнеют.

— Давай пройдёмся пешком до моего дома, — говорю я Ладе.

— Давай.

Мы идём, и сейчас мне хорошо, как никогда.

Мы спускаемся в переход, освещённый тусклым синим светом, и в конце тоннеля замечаю тёмную человекоподобную фигуру. У него на голове что-то надето, а в руке он держит какой-то длинный предмет, похожий не то на меч, не то на длинный нож. Я встаю, как вкопанный, не зная, стоит идти дальше или нет. Лада дёргает меня за руку.

— Ты чего?

— Там кто-то стоит.

— Где?

А, ну конечно, как я сразу не понял.

— Шашлык из хуйцов! — раздаётся тонкий визгливый вскрик Гусака Петро. — Обоссанная мямля!

— Прощай, Лада, — говорю я ей. — Думаю, на этом всё.

— Ты о чём? — В её взгляде ужас и непонимание, она отпускает мою руку и отходит на шаг назад.

А я смотрю на неё и улыбаюсь. Мне не хочется ни переключаться на другую личность, ни бежать, ни бороться. Какой смысл, если я всё равно ничего не смогу сделать с Гусаком Петро? Вечно убегать не получится, рано или поздно он меня убьёт, так почему бы не сейчас, в момент высшей точки моего осознания, в самый счастливый миг моей жизни? Если уходить, то уходить красиво и с достоинством.

Гусак бежит на меня, замахиваясь мачете. Но я не смотрю на него, любуясь красотой Лады. Если она будет последняя, кого я видел в жизни, то жизнь можно считать успешной.

Ну давай же, Гусак.

Бей!

____________________________

[1] (нем.) пробуждение

[2] (яп.) вечность

[3] (англ.) люди

[4] (кит.) верзилой

[5] (греч.) других участников

[6] (англ.) конкурентов

[7] (греч.) ладони

[8] (яп.) памятник

[9] (нем.) пляски

[10] (кит.) поражения

[11] (англ.) знаменитости

[12] (кит.) художника

[13] (яп.) калейдоскопе

[14] (греч.) подруга