Александр Свирин – Экспедиция к предкам (страница 8)

Гневный взгляд Академикова пресек нашу затею. Подняв руку к шлему, Александр Петрович слегка коснулся кнопки, расположенной над левым виском. Из лобовой поверхности шлема выдвинулись два гибких усика-стебелька с мохнатыми утолщениями на концах и сами собой повернулись в сторону Шанидара. Не понимая еще что к чему, мы тоже потянулись к кнопкам. Александр Петрович сказал:

— Эти усики — биоантенны. Они воспринимают мысли и чувства человека, на которого обращены.

Каким-то странным путем, минуя зрение, слух и все другие обычные органы восприятия, мысли и чувства неандертальца вдруг подключились к моему сознанию, заполняя его удивительным ощущением неразделимой связи этого первобытного человека со всем, что его окружало: землей и небом, лесами на склонах гор и бурлящей среди камней рекой, огнем, людьми, птицами и зверьем. Все это было одно с ним и было внутри него, и через биоантенны передавалось мне, воздействуя на какие-то неведомые, вероятно, давно заглохшие нервные центры, которые вдруг проснулись и открыли мне поразительный мир Шанидара — смертельно опасный и в то же время по-своему добрый… Сложная смесь запахов, оглушавшая мое обоняние, теперь разделилась, как цвета в радуге. Каждый запах приобрел свое собственное значение, и его нельзя уже было спутать ни с каким другим. Я ощущал запах обгорелой кости, выброшенной Шанидаром наружу, и запах деревьев и трав, и запах неостывших еще от дневного жара камней, и запах ветра, насыщенный почти что зримыми образами всего, чего этот ветер коснулся на своем пути, и запах каждого человеческого существа в глубине пещеры… Вместе с Шанидаром я слышал дыхание этих людей и ровный шум леса снаружи, со всеми его таящимися, спящими и бодрствующими обитателями; и в моем, словно обновленном, сознании, подобно реке, текла непрерывная вереница зрительных образов, каких-то полу видений… Весь этот удивительный, недоступный мне прежде мир, был в нем — загадочном первобытном человеке, обитавшем в горах Загроса за пятьдесят тысячелетий до того, как ракетный катер «Луча» высадил нас на Землю!.. Я зажмурил глаза.

Страшный голод терзал Шанидара. Мысли его упорно вертелись вокруг кости, которую он употребил на лечение обожженной руки мальчика. Это была отличная мозговая кость, крупная, совсем мало обглоданная, наполненная замечательно вкусным жиром. Он завернул ее в листья и закопал в укромном месте еще тогда, когда охотники в последний раз приносили добычу. Он хотел достать ее этой ночью, когда все заснут и никто не увидит, что у него есть такая хорошая, почти совсем целая кость, и не сможет ее отнять. Потому что все живое, чтобы жить, нуждается в пище… Но теперь этой кости больше не было. Мальчик, мать которого не вернулась из леса, который чаще других приходил к нему и помогал заботиться об огне, и, непонятно почему, приносил ему иногда ягоды и коренья, перевернул на свою руку череп, в котором сердилась вода. Они вместе раскаляли в костре камни и опускали их в эту воду, чтобы разозлить ее, потому что когда она злилась, она могла размягчать жесткую древесную кору и волокнистые коренья, и тогда человек мог это есть. И мальчик ничего не знал про кость, пока не перевернул на свою руку череп, из которого выскочила очень злая, рассерженная покрасневшими от жара камнями вода и искусала ему руку так, что на ней поднялись мягкие спелые пузыри и кожа слезала клочьями… И тогда Шанидар откопал кость, чтобы помочь мальчику.

Теперь он жалел об этом. Вкусный запах раздразнил его голодные внутренности, они рычали у него в животе и набрасывались друг на друга… Шанидар уже не думал о мальчике. Запах выброшенной наружу кости настойчиво звал его.

Четкость моего восприятия вдруг нарушилась. Мысли Шанидара отпустили мое сознание. Я открыл глаза. Шанидар был уже у выхода на площадку. Вернулся он с костью в руке. Мысли его снова слились с моими. Они были все теми же — голод и кость… Кость… Он осматривал ее со всех сторон, обнюхивал, скреб зубами, пытался высосать хоть какие-нибудь остатки мозга. Ничего в ней не было. Сглотнув слюну, человек принялся ворошить костью в костре…

Чтобы огонь не умер, он тоже должен был есть. На воле он сам добывал себе пищу — сухие листья, стволы и ветви деревьев. Но этот огонь, неизвестно когда и кем заточенный в пещеру, следовало кормить из рук… Шанидар подложил в костер сучьев. Затем достал из расщелины в скале прямую тонкую жердь и поднес ее конец к пламени. Движения его были медленны, осторожны. Чтобы конец копья стал твердым и хорошо сохранял остроту, его следовало обжечь на костре. Для этого надо было знать повадки огня, знать, над каким огнем и как долго поворачивать жердь, чтобы ее заостренный конец не сгорел, а только потемнел и приобрел твердость… Копья, которые он делал, хорошо служили охотникам его рода, которые добывали пищу и вступали в бой с чужими людьми, приходившими иногда неизвестно откуда с намерением захватить их места охоты, изгнать всех живущих в этой пещере и самим поселиться в ней.

И если бы Шанидар был, как все другие мужчины его рода, у которых все глаза и все руки (неандерталец не умел считать еще даже до двух), он бы сам стал великим охотником… Но он не мог стать охотником!..

В золотистой пляске огня вдруг появилась усатая голова гигантской кошки с жаркой, как пламя, пастью. Два изогнутых огромных клыка, направленных косо вниз, торчали из верхней челюсти зверя, словно два занесенных для убийства кинжала. Прижав короткие уши, кошка изготовилась для прыжка и, хотя я понимал, что это только видение Шанидара, все мое тело напряглось от страха и ожидания, а лицо и спина покрылись противным холодным потом.

Не знаю, почему саблезубый тигр не убил тогда Шанидара, а только искалечил его. Может быть, он убил и унес кого-то другого. Наверно, и сам Шанидар не знал этого. Но он хорошо помнил лицо молодой косматоволосой женщины, которая склонялась над ним, зализывала его раны и прикладывала к ним жвачку из целебных трав. Эта женщина не покинула его тогда, а выходила и выкормила, потому что была его матерью и не имела в то время других детей. И она повсюду таскала его с собой, потому что он был маленький, живой и теплый и никак не хотел умирать. И она кормила его своим молоком гораздо дольше, чем все другие матери кормили своих детенышей. В этом, наверно, все дело!.. Только когда у нее появился другой детеныш, она перестала замечать Шанидара… И хотя он был уже достаточно большим и сильным, чтобы самому добывать съедобные плоды и коренья, ему редко удавалось съесть то, что он находил. Другие дети тут же набрасывались на него и отнимали добычу. Они подкрадывались с той стороны, с которой у него не было глаза, и ловко выхватывали из его руки пищу, прежде чем он успевал вцепиться в нее зубами.

— Получается, будто он специально отвечает на наши вопросы! — с удивлением сказал Каген.

— Он думает только о том, что касается его жизни, — возразил Александр Петрович. — У него великолепная память и обостренная наблюдательность. Количество мыслей, правда, невелико. Зато каждую свою мысль он обдумывает очень тщательно, долго и по многу раз… Надеюсь, сейчас мы узнаем, почему у него изменились зубы!..

Но именно этого нам узнать не пришлось. Снаружи донесся мощный шум ливня. Ночная тьма перед входом озарилась гигантской молнией, и каменный свод над нами, потрясенный чудовищным громовым раскатом, заходил ходуном. Охваченный первобытным страхом, Шанидар метнулся в пещеру — туда, где находились другие люди…

Так началась гроза. Потоки ливня кружили сорванную вихрем листву. По площадке перекатывались огромные, похожие на всклокоченных мокрых чудовищ, обломанные ветви деревьев. Порывы ураганного ветра, врываясь в пролом, заливали костер каскадами ледяных брызг… И Шанидар вернулся. Ответственность за огонь заставила его преодолеть страх. А может быть, и не только это. Может быть, он относился к огню, как мать к своему детенышу, и просто не мог оставить его в беде… Вобрав голову в плечи, он приблизился к шипящим остаткам костра, схватил последний, еще не погасший сук и побежал назад. Мы последовали за ним…

В пещере было темно. Перепуганные женщины и дети жались друг к другу в самом дальнем углу своего подземного обиталища. С высоты неровного закопченного вековым дымом свода пещеры свисали тяжелые конусы сталактитов — каменных сосулек, образовавшихся в тех местах, где сотни, а может быть, и тысячи лет просачивалась насыщенная известковыми солями вода…

— Что ты здесь видишь, Тькави? — спросил Академиков, которого я вел за руку.

— Женщины и дети сбились в углу. На полу — сухая трава и звериные шкуры, на которых спали… Много костей… И… плохо пахнет.

— Запахи я различаю сам, Тькави… А какую ты видишь утварь?

— Ее немного… Ковшики из черепов. Камни, которыми греют воду. Рубила, скребки…

Шанидар между тем раздувал пламя под сухими ветками, сложенными посреди пещеры. Я выпустил руку ученого. И тут вдруг, когда казалось, что все уже успокаивается, плавный толчок всколыхнул гору. Пол пещеры приподнялся, качнулся и начал уходить из-под ног. Сверху посыпался песок, полетели камни. Вопли ужаса огласили пещеру. Сбивая друг друга, люди кинулись к выходу.