Александр Суханов – Шанс… (страница 4)

Она подошла ближе, ее руки в потертых прихватках повисли вдоль тела. Взгляд скользнул по его порванной футболке, ссадинам, задержался на грязной повязке, которой он только что обмотал локоть.

– Не дрался, мам. Играли, – пробормотал Артём, отводя глаза. Он чувствовал, как внутри все сжимается. Ему не хотелось объяснений. Хотелось забиться в свою каморку и выключиться. – Турнир был. На палки.

– На палки… – Ольга Николаевна качнула головой, и в этом движении была целая пропасть разочарования. – Артём, ну сколько можно? Тебе семнадцать! Не мальчишка! Другие парни учатся, ПТУ кончают, работу нормальную ищут! А ты? Курьер на велосипеде да дворовый футбол! Это твое будущее? Палки выигрывать? – Голос ее начал дрожать, повышаясь. – Посмотри на себя! Весь избитый, усталый! На что ты надеешься? На то, что тебя, как отца твоего, заметят и в большой футбол возьмут? Да брось ты!

Артём вздрогнул, как от пощечины. Не от упрека в футболе, а от упоминания отца. Оно всегда висело между ними незримой, болезненной тенью. Обычно он молчал. Но сегодня – горечь поражения, усталость, слова Кати, этот ком унижения и стыда – все это прорвалось наружу.

– А что мне делать, мам?! – его голос сорвался, стал громче, резче, чем он хотел. – Учиться? В какую дыру? На какие деньги? Работу получше? Кто меня тут возьмет без образования? Только Сергей Петрович с его криками и копейками! Футбол – это… это единственное! Единственная отдушина! Ты не понимаешь? Там я… я живой! Я не курьер, не нищий парень с «юга»! Там я что-то могу! Там я чувствую себя настоящим!

Он видел, как глаза матери округлились от неожиданности его вспышки. Но он не мог остановиться. Годы молчания, годы ношения этой тяжести выплеснулись:

– А как ты думаешь, мне легко? Тащить все это на себе? Работать как лошадь, чтобы хоть копейку домой принести? Видеть, как ты с утра до ночи тоже пашешь, стареешь? И знать, что… что отца нет? Что он просто взял и свалил, бросил нас? И мне не на кого опереться, некому сказать… некому показать, что я могу! Что я не хуже других! – Голос его сломался. Он отвернулся, стиснув зубы, чтобы не заплакать от бессилия и этой внезапно вырвавшейся боли. – Без него… без отца… тяжело, мам. Очень. А футбол… он хоть как-то от этого спасает. Хоть на коробке я не чувствую себя брошенным!

Тишина повисла густая, тягучая, нарушаемая только шипением картошки на плите. Артём смотрел в грязное кухонное окно, за которым тускло горели огни других таких же серых пятиэтажек. Он ждал крика, слез, новых упреков. Но вместо этого услышал тихий, сдавленный звук, похожий на стон. Обернулся.

Ольга Николаевна стояла, прислонившись к столу. Лицо ее было страшно бледным, губы дрожали. В глазах, обычно усталых, но сдержанных, стояли слезы. Не злые, а… мучительные. Она смотрела на него не с упреком, а с каким-то ужасом и бесконечной жалостью.

– Артём… – ее голос был едва слышен, хриплый от сдерживаемых рыданий. – Сынок… Ты не понимаешь… Ты все не так…

Она сделала шаг к нему, потом остановилась, схватившись руками за спинку стула, будто ища опоры. Пальцы ее побелели от хватки.

– Твой отец… – она выдохнула, и это слово прозвучало как нож. – Он… он не бросил нас. Он… он не знает о тебе. Вообще не знает, что ты есть.

Артём замер. Словно весь воздух выкачали из кухни. Шум в ушах стал оглушительным. Он уставился на мать, не веря услышанному.

– Что? – выдавил он. Одно слово. Глухое.

Ольга Николаевна закрыла глаза на мгновение. Когда открыла, в них была только боль и тяжесть многолетней тайны.

– Мы… познакомились, когда он приезжал в Приволжск на сборы. «Крылья Поволжья», – она говорила тихо, быстро, словно боялась, что не хватит сил договорить. – Красивый, задорный… Роман был короткий. Очень. Сборы закончились – он уехал. А я… я узнала, что беременна, слишком поздно. Писать ему? Искать? Он был молод, карьера… Я боялась… Боялась, что он не захочет, что я буду обузой… Боялась, что он заставит сделать… – она не договорила, сглотнув ком в горле. – Решила сама. Все сама. Он… он даже не подозревал. И сейчас не знает. Его зовут… ну, не важно сейчас. Он играл, потом, кажется, тренером где-то стал… далеко. Точно не здесь.

Она замолчала, опустив голову. Плечи ее тряслись. Шипение картошки на плите звучало теперь как злобное шипение змеи.

Артём стоял, словно парализованный. Мир перевернулся. Не бросил. Не знал. Слова матери бились в голове осколками. Его отец был… футболистом. Играл за «Крылья». Возможно, даже на той самой скамейке, о которой Артём сегодня так отчаянно мечтал, сидя на пыльной коробке. И не знал. Не знал, что где-то в Приволжске растет его сын. Сын, который сейчас стоит здесь, в вонючей кухне хрущевки, в грязной и рваной футболке, с болью во всем теле и с разбитым сердцем от дворового поражения.

Вся его злость, все обиды на отсутствующего отца, которые он годами носил в себе как оправдание своей тяжести, своей злости на мир – рассыпались в прах. Осталась пустота. И новая, невообразимая боль. Боль от осознания, что он был… секретом. Ошибкой, которую спрятали. Что его страсть к футболу, его единственная отдушина, его мечта – возможно, была в крови. От человека, который не знал о его существовании.

– Почему… – его голос был чужим, беззвучным шепотом. – Почему сейчас сказала?

Ольга Николаевна подняла на него заплаканные глаза. В них была бесконечная усталость и вина.

– Потому что вижу, как ты калечишь себя этой… этой игрой! – слово «игра» прозвучало как ругательство. – Потому что вижу, как ты цепляешься за нее, как за соломинку! Как надеешься! И я боюсь, Артём! Боюсь, что она тебя сломает, как… как она ломает многих! Что ты потратишь лучшие годы, силы, здоровье – на призрак! На то же самое, что погубило твоего отца! Он ведь так и не стал большим игроком… А ты… ты даже не знаешь, какие подводные камни там! Какая конкуренция, грязь! Тебе это надо? Лучше учись, ищи нормальное дело! Не лезь в этот омут! Пожалуйста!

Ее мольба повисла в воздухе. Артём больше не слышал шипения картошки. Он слышал только бешеный стук собственного сердца и жуткую тишину, воцарившуюся после ее слов. Его единственная отдушина оказалась связана кровью с человеком, который был для него призраком. Его мечта – наследством от того, кто о нем не ведал. И мать, его опора, просила отказаться от этого. Из страха. Из любви. Из боли.

Он не нашел слов. Ни гнева, ни оправданий, ни слез. Он просто молча развернулся и пошел в свою каморку, крошечную комнатушку, отгороженную от зала фанерной перегородкой. Закрыл дверь. Не на ключ, просто прикрыл. Упал на узкую кровать, лицом в подушку, пахнущую пылью и его собственным потом.

Снаружи доносились приглушенные всхлипы матери и навязчивое шипение сковороды. А внутри Артёма бушевал ураган. Поражение на коробке. Боль в теле. Слова Кати: «Ты светился». И страшная, обрушившаяся на него правда.

Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить боль душевную. Искра, которую он унес с коробки, которую заметила Катя, теперь едва тлела под грудой нового, неподъемного груза. Мечта о скамейке запасных «Крыльев Поволжья» вдруг обрела зловещий, ироничный оттенок. Он закрыл глаза, но перед ним не стоял образ поля. Стоял образ незнакомого мужчины в футболке. Его отца. Который не знал. И который, возможно, тоже когда-то «светился» на поле, пока жизнь не поставила ему подножку.

Сон был бесплотным, как дым, прорванным кошмарами из ржавых труб ворот и глухим лязгом мяча о штангу. Артём открыл глаза до звона будильника. Серый предрассветный сумрак заползал в щели фанерной перегородки. Тело отзывалось на движение волной боли – ноющие бедра, пронзительный укол в локте, где ссадина присохла к заношенной футболке, ставшей пижамой. В ушах еще стоял гул двора после пропущенного гола и… сдавленный шепот матери: «Он не знает о тебе». Он резко сел на кровати, тряхнул головой, как бы стряхивая налипшие образы. Не сейчас. Нельзя сейчас.

В кухне царила тишина и запах вчерашней подгоревшей картошки. Мать уже ушла на свою смену уборщицей. Артём наскреб остатки холодной каши, запил водой из-под крана. Горло саднило от пыли и криков вчерашнего дня. Он не стал смотреть в зеркало. Просто натянул чистую, но такую же потрепанную футболку, старые джинсы. Потрепанные кеды – те самые, в которых летел под удар «Жерди» – ждали у порога. Один все так же заваливался набок, обнажая дыру у мизинца. Он сунул в карман разряженный телефон, почти не глядя на экран, и выскользнул из квартиры.

Утро в Приволжске было серым и влажным, пропитанным гарью с промзоны. Велосипед, прикованный ржавой цепью к трухлявому дереву у подъезда, встретил его скрипом. Артём отпер замок, резко дернув раму. Металл был холодным и неприятным на ощупь. Он вскочил на седло, и первая же прокрутка педалей отозвалась жгучей болью в мышцах бедер, вчера выложившихся на коробке. «Работать надо», – пронеслось в голове автоматически, заглушая все остальное.

Город просыпался медленно и неохотно. Грузовики грохотали по дороге к мосту, редкие автобусы фыркали у остановок. Артём влился в этот поток, сливаясь с серым асфальтом на своем скрипучем велике. Он ехал на автопилоте, знал каждый выбоин на маршруте до офиса «Быстрой Доставки». Мысли упорно пытались вернуться к вчерашнему: к спине Гоши, принявшей удар, к пустым глазам Димки после гола, к словам Кати… К лицу матери, искаженному болью и тайной. Он стиснул руль, пока костяшки пальцев не побелели. «Деньги. Надо заработать деньги». Этот лозунг, простой и неумолимый, как стук колес по плитам, вытеснял все. За квартиру. За еду. Чтобы мать хоть чуть меньше сгорбилась под тяжестью их жизни. Чтобы… чтобы просто было за что держаться.