Александр Стесин – Азиатская книга (страница 67)

Но есть и островки благополучия. Не островки даже, а целые искусственные острова. Gated communities, как во Флориде. Самый известный из таких оазисов — Пантай Инда Каппук, остров в северо-западной части города. Красивые новостройки, дорогие магазины. Здесь живут китайцы. Они составляют около 5 процентов населения Джакарты, но, по словам Хассана, контролируют 50 процентов экономики. Президент Хабиби, пришедший к власти после дефолта и краха режима Сухарто, попробовал было ограничить влияние китайцев — и продержался у власти всего полтора года. С китайскими инвесторами шутки плохи. Дед Хассана тоже был китайцем, но Хассан не знает даже его настоящего имени. Вонг? Чанг? В былые времена китайские иммигранты часто переиначивали свои фамилии на индонезийский лад. Го становился Гунаваном, Кун — Косасихом. В ту пору китайцы в основном владели захудалыми варунгами, большими деньгами там и не пахло. Дед Хассана был не то даосом, не то конфуцианцем, жег курительные палочки. Вот и все, что Хассан о нем помнит. Сам Хассан — правоверный мусульманин.

— Вообще-то в Джакарте большинство людей — верующие. Но если вы пойдете в ночные клубы в центре города, там и вино рекой льется, и наркотиков навалом, и проститутки. Казалось бы, куда смотрит полиция? Но полиция и армия как раз смотрят куда надо. Они все это дело и крышуют. Говорят, китайцы тоже причастны. Вполне допускаю. И стыжусь, если честно. Китайского во мне, конечно, немного. Я сунданец, и этим все сказано. Но вы заметили, что мои глаза чуть более раскосые, чем у среднего индонезийца? Это китайская кровь. Зато кожа у меня смуглая, как у всех.

У Хассана пятеро младших братьев и сестер. Все они уже давно обзавелись семьями, Хассан — единственный холостяк.

— Мне сейчас тридцать девять, значит, остался всего год. К сорока я должен жениться, так я решил. Главная проблема — в деньгах. У моей семьи нет денег, чтобы оплатить мне свадьбу, хоть я и старший ребенок. Все, что было, ушло на свадьбы моих братьев и на матушкин хадж. Она у нас — бу Хаджи[131]. Единственная их всех нас, кто совершил хадж. Мы ею очень гордимся. Но хадж стоит сорок тысяч рупий. Так что свадьбу мне придется оплачивать самому. Ничего, я коплю, стараюсь. Уже не так много осталось.

— А невеста у тебя уже есть?

— Да, это еще одна проблема. Невесты пока что нет. Но я ищу.

— А твоя семья не участвует в поиске?

— Я им запретил. Сказал: сам выберу. Вот теперь ищу. И коплю. Кроме этой работы у меня еще две. Продаю машины и недвижимость. Правда, до сих пор ничего не продал.

— А сколько ты этим занимаешься?

— Да уж год почти. Еще у нас с отцом есть семейный бизнес. Ну такой. Может, вас удивит… Дело в том, что во время пандемии людям надо было чем-то заниматься, пока они взаперти сидели. И многие индонезийцы стали коллекционировать бойцовых рыбок. Так вот, мы этих рыбок теперь разводим в пруду рядом с отцовским домом. Рыбки продаются куда лучше, чем дома и автомобили. Жаль только, что стоят они куда дешевле, много денег на этом не заработаешь.

Улыбается своей стеснительно-подтрунивающей улыбкой, но говорит на полном серьезе. Какие уж тут шутки?

— Можно я отлучусь на пару минут?

— Отлучись, конечно, если тебе нужно.

— Извините… дело в том, что я курю. Понимаю, что это плохо, но ничего не могу с собой поделать. Вряд ли вам захочется дышать моим дымом, тут и так воздух не слишком чистый. Так я зайду за угол, чтобы вы ничего не видели и не чувствовали.

Получив разрешение курить прямо тут (все понимаю, сам когда-то курил), он достает самокрутку, затягивается и, нагнувшись к ветке жасмина, занюхивает вкус сигареты цветочным запахом.

— Это жасмин, да?

— Кажется, да. У вас на Яве вся флора другая, но жасмин я узнал. Он и у нас растет.

— Знаете, когда я учился в старших классах, у нас была директриса, она всегда носила с собой ветку жасмина и все время ее нюхала. А потом она внезапно умерла, кажется, от сердечного приступа. И после ее смерти по всей школе несколько дней пахло жасмином. Все это замечали, но никто так и не смог объяснить. Видимо, это она приходила с нами попрощаться. Как вы думаете?

Я вежливо улыбаюсь. И Хассан, будто устыдившись своего лирического отступления, тут же возвращается к историческому экскурсу, начатому до перекура. «Так на чем мы остановились?» История, полная персонажей с похожими именами (Сукарно и Сухарто, Ньоно и Ньото), полная всевозможных «измов» (марксизм-ленинизм, хаттаизм, сукарноизм, шариризм), иностранных захватчиков (индийцы, арабы, голландцы, португальцы, японцы) и разрозненных фактов, пригодных для викторины или школьной олимпиады. Против какого соглашения выступал идеолог индонезийского коммунизма Тан Малака? Против Линггаджатского. А кто ратовал за него? Алимин. Кто такие были Семаун и Айдит? Герои-коммунисты. Тридцатидевятилетний олимпиадник Хассан помнит все имена, пароли и явки. В прошлом каждой страны есть такое, от чего волосы встают дыбом. Причем часто — в недавнем прошлом. В Индонезии — концлагеря и прочие зверства голландского колониализма, японская оккупация, эпизодический коммунизм Сукарно, массовые убийства и тридцатилетняя диктатура Сухарто. Как относятся сегодняшние индонезийцы к Сукарно и Сухарто? Хассан улыбается своей фирменной улыбкой: «Кто как». А как относится сам Хассан? Улыбка исчезает. Сукарно — национальный герой, почти святой, а свергнувший его Сухарто был диктатором, но и хорошего сделал немало. Например? Ну, например, он поднял сельское хозяйство. Пришедший ему на смену Хабиби — не в счет, он пробовал бодаться с китайцами и слетел через полтора года. Четвертый президент был слепцом, всюду ходил с поводырями. Но как лидер он был неплох, можно даже сказать, мудр. А вот дочь Сукарно, Мегавати Сукарнопутри, правившая страной с 2001‐го по 2004‐й, была жадной и беспринципной. Она опорочила имя отца, а своего имени не оправдала (лицо Хассана озаряется улыбкой в преддверии каламбура): эта Мегавати — тот еще источник света! Но хуже всех — нынешний президент. Он самый коррумпированный из всех и диктатор похлеще Сухарто. И, в отличие от Сухарто, он не поднимает сельское хозяйство, а только ворует и пускает страну с молотка. Если так пойдет дальше, Индонезия превратится во второе Зимбабве. У него вообще много общего с Мугабе. Чего стоит одна схема с приватизацией, которую раз за разом прокручивает его правительство! Разворачивают какой-нибудь масштабный государственный проект, вбухивают огромное количество денег из госбюджета. Но дело ведут таким образом, что предприятие становится убыточным, разворовывают на корню. И когда все выглядит уже совсем кисло, у них «не остается выбора», кроме как открыть тендер и продать все предприятие за полцены какому-нибудь предпринимателю из частного сектора. А предприниматель этот, он кто? Кум или сват, подставное, в общем, лицо. Они эту схему не сами даже придумали! Стибрили у Мугабе, или кто там еще у них был из «африканских партнеров»? А вбросы голосов на выборах? А вся эта история с Нусантарой? Джакарта уходит под воду, будем строить новую столицу! Ну хорошо, допустим. На Борнео ничего нет, кроме джунглей, туда только на орангутанов ездят смотреть. В Тиморе — вараны, а на Борнео — орангутаны. Теперь там будет город будущего. Построят в рекордные сроки. Хорошо. Но деньги-то где взять на строительство? Деньги-то давно разворованы! И тогда они продают девственные леса Борнео Китаю! Можете себе такое представить? Ленд-лиз на сто девяносто лет! А Китай с этим лесом сами понимаете что сделает. Мало того, по всей Индонезии идет дефорестация, дикие животные забегают в деревни, потому что их естественная среда обитания разрушена… Но Борнео! Это же наше последнее достояние, зеленые легкие планеты!

Теперь на лице Хассана никакой улыбки нет и в помине. В какой-то момент, видимо решив, что слишком разоткровенничался, он сбавляет пафос и резко переводит разговор на другую тему:

— Кстати, район, который мы сейчас проезжаем, называется Ментенг. Здесь живут богатые, а не те, кто всю жизнь копит сначала на свадьбу, потом — на хадж, а потом — на похороны.

Мы кружим по городу, заезжаем в порт Сунда Келапа, он же Кокосовый порт. Сунда — древнее название Джакарты, так она называлась с IV века по XV, когда в порту высадились арабские мореплаватели. Вскоре пришельцы захватили город и переименовали его в Джайякарту. При голландцах он стал Батавией, поэтому жителей Джакарты и их культуру по сей день называют «бетави». Но вернемся в порт Сунда Келапа. Главная достопримечательность порта — огромные деревянные лодки. Их строят бугийцы, жители Южного Сулавеси, искусные моряки, занимающиеся межостровными перевозками. Сейчас вечер, и бугийцы готовят себе ужин. Запах жареной рыбы смешивается с извечными запахами портовой гнили.

— Что это они там готовят?

— Рыбу, конечно, — улыбается Хассан. — Они, кроме рыбы, ничего и не едят, кажется. А вот на севере Сулавеси, в Манадо, там едят все. Собак, кошек, летучих мышей, даже кобру! Вы когда-нибудь пробовали шашлык из кобры? Хотите попробовать?

И мы отправляемся на улицу Мангапасар, где в придорожном варунге можно попробовать суп из дуриана и сатай из кобры. По дороге Хассан объясняет нам происхождение индонезийского флага: красный и белый — цвета могущественного средневекового царства Маджапахит, они ассоциируются с объединением Явы, Суматры и Сулавеси, а также — с «клятвой палапа».