Александр Стесин – Азиатская книга (страница 55)
Курниаван — представитель другого поколения. Как посол индонезийской литературы в мире он продолжатель дела Ананты Тура. Но дань великому предшественнику он отдает разве что тематически (и тут, и там одна из главных тем — насилие над женщинами). Стилистически же Курниаван — наследник Габриэля Гарсиа Маркеса, его ученик, причем столь прилежный, что местами это граничит с плагиатом. Индонезия Курниавана — одновременно и реальная, и вымышленная, и выпуклая, и лишенная отличительных черт, не перегруженная спецификой реалий, ровно такая, какой она должна быть в сказке, и Курниаван — прирожденный рассказчик, даже сказочник, недаром все у него строится на «вкладышах» — историях, матрешечно вставленных одна в другую. Эти сказки органично вписываются в жанр магического реализма, и получается не хуже, чем у самого Маркеса. С той разницей, что Маркес был первым. Впрочем, у Маркеса, насколько я помню, не было такого количества инцеста, некрофилии и поедания трупов.
Итак, отправная точка путешествия — соцреализм Ананты Тура и магический реализм Курниавана. В центре обоих романов — сильная женщина, подчиняющая себе тех, кто обычно повелевает женщинами и диктует им правила в патриархальном обществе. В прошлом содержанка (у Тура) или проститутка (у Курниавана), героиня идет наперекор устоям и оказывается хозяйкой ситуации. Эти героини — неочевидные продолжательницы дела индонезийской суфражистки и просветительницы Раден Адженг Картини. Кроме того, оба писателя по-своему наследуют жанру, популярному в индонезийской литературе в начале ХX века: бытописательной повести о «ньяи», туземных содержанках европейцев. В начале XXI века «повесть о ньяи» получит развитие в «пряной литературе», как называют в Индонезии романы с сексуальной тематикой, написанные женщинами. Родоначальницей этого жанра считается Айю Утами, автор скандального бестселлера «Саман» о четырех раскрепощенных подругах и попе-расстриге.
Дочитав «Мир человеческий», я целый день ходил под впечатлением от мощной концовки. А дочитав пятисотстраничную эпопею «Красота — это горе», от которой всю дорогу не мог оторваться, подумал: все-таки бред. После чего прочел взахлеб еще два романа Курниавана: «Тигр-оборотень» (вещь, как мне показалось, куда более зрелая, хоть и менее масштабная, чем «Красота») и «Месть за мной, остальные платят налом» (эдакий боевик в духе уже не Маркеса, а Квентина Тарантино). Затем взялся за роман Айю Утами, образчик «пряной литературы» (немножко «Секс в большом городе», но в целом лучше, чем я ожидал). Короче говоря, с головой ушел в индонезийскую литературу.
Оказалось, нет, не литературная пустыня, скорее джунгли, где много ярусов и не всегда понятно, что откуда растет. C одной стороны, есть добротный реализм Ананты Тура (чьи рассказы понравились мне даже больше, чем «Мир человеческий») и Утуя Татанга Сонтани, убежденного коммуниста, фактически эмигрировавшего в СССР после прихода к власти Сухарто[107]. С другой стороны, как выяснилось, в индонезийской литературе ХX века есть и другая традиция, тяготеющая к экзистенциализму, абсурдизму, гротеску и готике. Это и Буди Дарма, и Данарто, и Путу Виджайя, и Иван Симатупанг. Литература индонезийского модернизма, о которой, кажется, мало кто слышал за пределами Индонезии. Тут больше от Кафки, Ионеско и даже Готорна, чем от Маркеса. Магический реализм тоже есть, но он берет начало в яванских мистериях и культе предков, общем для всех австронезийских народов (вспомнить хотя бы обряды эксгумации и перезахоронения у малагасийцев); в особом отношении к смерти, которое формулирует Симатупанг в своем романе-сновидении «Паломничество» (местом паломничества там оказывается городское кладбище): «Каждый следующий сантиметр под поверхностью земли — не что иное, как остаток старой могилы, вновь и вновь превращающийся в новую. Да и сами мы — будущие покойники, шагающие по старым трупам. Вся наша земля принадлежит умершим. Земля — это царство смерти… Девиз наш — мертвых уважь!» Австронезийская эсхатология смешивается с европейским экзистенциализмом, давая на выходе любопытнейший сплав.
Отсюда же во многом и Курниаван — не самородок, а прилежный ученик и продолжатель, умело обыгрывающий традиционные сюжеты индонезийских сказаний (про тигров-оборотней, про духов, крадущих зародыша из чрева матери, и так далее). Многие из этих сюжетов использовались индонезийскими авторами и до Курниавана. Например, Мохтаром Лубисом (роман «Тигр! Тигр!»). Тигр, символ неотвратимого возмездия, настигает группу охотников, заплутавшую в джунглях, и расправляется с ними по очереди, как убийца в «Десяти негритятах», попутно заставляя их вспоминать и признаваться в своих давних грехах. Никого из них не жалко, читатель болеет за тигра. В конце 70‐х этот роман был даже переведен на русский, но перевод — с сильным душком той советской переводческой школы, что низводила всех авторов из дружественных стран Азии и Африки до шаблонного сюсюканья: у бедняков-героев никогда не бывает детей, только «ребятишки», и все они гнут спину, чтобы заработать не денег, а именно «деньжат».
На английский, как и на русский, переводилось не очень много, но то, что есть, заслуживает внимания. Например, сборник рассказов «Люди из Блумингтона», написанный Буди Дармой, когда он учился в аспирантуре университета штата Индиана. Жутковатый образ американской глубинки, составленный из серии искусных портретов, слегка напоминающий по духу «Твин Пикс» Дэвида Линча. В последнем рассказе книги («Чарльз Леборн») описывается история знакомства взрослого сына с престарелым отцом. Не точь-в-точь история Джонатана, но что-то общее есть.
— Представляешь, Джонатан, я сейчас читаю книгу одного индонезийского писателя, и там есть рассказ, который напомнил мне твою историю про знакомство с отцом. Вообще, должен тебе сказать, что я тут в последнее время много читаю про Индонезию и все больше предвкушаю нашу поездку.
— Да, я как раз собирался с тобой об этом поговорить… Понимаешь, мы с Аникой прикинули, все-таки Индонезия — слишком далеко. Вместо этого решили ехать на Багамы. Давайте с нами? Уверяю тебя, там будет не хуже.
Ну уж нет. Я настроился на дебри Борнео, австронезийский культ предков и бадминтон (кумир моей юности Панч Гуналан оказался малайзийцем, но ведь есть еще олимпиец Бамбанг Суприянто, он-то точно из Индонезии). Я проникся любовью к индонезийской литературе и театру теней. Я даже уговорил жену и детей на это путешествие в самую отдаленную от Нью-Йорка точку земного шара. У нас все заказано и куплено, назад дороги нет. Поезжай, друг мой, на свои Багамы, а мы отправимся вместо тебя на твою историческую родину, будем припадать там вместо тебя к истокам и искать ответы на все вопросы. Всю свою жизнь я, эмигрировавший в детском возрасте, мусолю тему возвращения. Но тут что-то новенькое — достойный индонезийского абсурдизма сюжет, где я, дублер, играю чужую роль, совершаю паломничество на родину чужих предков. Обещаю тебе вернуться с подробным отчетом и привезти если не горстку родной земли, то по крайней мере сувенирный пакетик знаменитого кофе копи-лювак. Вперед!
2
От Сингапура до Джакарты — всего полтора часа лету. Взлетаем, и весь город, его парки и бесчисленные белые небоскребы, как на ладони. А через час — красные черепичные крыши Джакарты. Мы в Индонезии. Запах тропиков, густая флора вперемешку со статуями вождей. В аэропорту — азан[108] и удары гонга, через зал прибытия проходит какая-то процессия (позже выяснилось, что она приурочена к празднику: сегодня — День независимости Индонезии). Женщины в хиджабе, мужчины в шапочках «печи», они же «сонгкок». Ява! Обалдеть вообще-то. Остров, а не сигарета. Кстати, почему сигареты назывались «Ява»? А мотоцикл почему? «Википедия» объясняет, что «Ява» — сокращение от имени Янечека, чешского владельца фабрики, и названия фирмы «Вандерер». Но стоит выйти на улицу в Джакарте, и ты понимаешь, что чех Янечек тут ни при чем. Просто мотоцикл — исконно яванский вид транспорта. Их тут больше, чем людей. И у каждого мотоциклиста в зубах сигарета, правда не «Ява явская», а благоуханный кретек. Сигарета с гвоздикой. В юности я тоже курил такие. Помнится, тогда у нас говорили, что от них в легких образуются дыры величиной с двадцатипятицентовую монету. Но в Джакарте настолько загрязненный воздух, что, похоже, дыры в легких гарантированы вне зависимости от того, куришь ты или нет. Так что чего уж там, дыми сколько тебе влезет, гоняй как бешеный на своем мотоцикле, живи на износ в тридцатимиллионном мегаполисе, тонущем с невероятной скоростью. Все океанологи сходятся на том, что через пятьдесят лет Джакарта будет уже под водой. Исходя из этих прогнозов, правительство Индонезии приняло решение перенести столицу на остров Борнео. Там построят город будущего Нусантара. Но, согласно последнему опросу, 96 процентов жителей Джакарты никуда не собираются переезжать. Как бы ни было трудно жить в самом загазованном городе мира, а все ж родная Атлантида им милей, чем какая-то там Нусантара в дебрях Борнео.
Мы обедаем в суматранском кафе, где на стол подают сразу много блюд, что-то вроде испанских тапас, и все эти блюда выглядят как индийское карри. С той разницей, что в Индии не слишком жалуют говядину, а тут половина блюд — из говяжьих субпродуктов: сердце, ливер, кожа. И ко всему этому в качестве обязательной закуски — сушеные листья колоказии. На Суматре едят руками, а на других островах Индонезийского архипелага — нет. Но суматранская кухня популярна на Яве, как в России — плов и манты. И в суматранских кафе яванцы тоже позволяют себе есть руками, вернее, правой рукой, конечно. Я со своим богатым африканским опытом рад последовать их примеру: рукой есть всегда вкуснее.