Александр Стесин – Азиатская книга (страница 48)

Но куда интересней, чем выложенные на показ посольские подарки, своеобразная экспозиция на стенах гостиной: черно-белые фотографии буддийского ретрита, сделанные почти сто лет назад. Подписи к фотографиям объясняют технику обучения. В начале ретрита настоятель некоторое время наблюдает за послушниками, вглядывается в их лица и, составив мнение об их характерах, подбирает каждому наиболее подходящую медитацию. Прочитав это описание, я тоже пытаюсь вглядываться в лица молодых монахов, но ничего не вижу. И то сказать, эти лица кажутся более доступными, когда глаза у них закрыты. Когда же глаза открыты, они как будто закрыты еще плотнее — это пугает и сбивает с толку.

На противоположной стене комнаты разворачивается другая история в картинках: джатака[88] принца Вессантары, одно из главных произведений классической лаосской литературы, пересказывается в форме комикса. Мать Вессантары, богиня Пхусати, согласилась принять человеческий облик и выйти замуж за короля Сивиратхи, будущего отца Вессантары, поставив пять условий: чтобы волосы ее были черны как смоль; чтобы груди были как камни, а не как мешки; чтобы глаза были синими, как крыло бабочки; чтобы живот не вырос при беременности; и чтобы узника, приговоренного к смерти, помиловали и выпустили на волю. Дальше показано рождение Вессантары (бодхисаттва родился с открытыми глазами), его детство, юность, свадьба с принцессой Мадди, коронация и, наконец, изгнание в джунгли после того, как молодой король подарил правителю соседнего государства драгоценного белого слона. В джунглях Вессантара продолжает проявлять безграничную щедрость и отдает нищему брамину своих детей, Джали и Канхаджину. Чтобы детям не было страшно по ночам, лесные дэвы принимают облик их родителей и поют им колыбельные голосами Вессантары и Мадди. В какой-то момент буддийское жизнеописание становится подозрительно похожим на общеизвестную историю из Ветхого Завета: старший дэв приказывает Вессантаре принести в жертву любимого сына Джали. Вессантара повинуется, и в последний момент дэв превращает занесенный над Джали нож в гусиное перо.

Откуда в этой джатаке жертва Авраама? Влияние французских миссионеров? Или это король Сисаванг Вонг, чья библиотека битком набита европейской классикой, вдохновился чтением Кьеркегора? Как соотносится экзистенциализм библейской притчи с религиозной философией буддизма? Казалось бы, они несовместимы друг с другом, ведь буддизм не верит в Господа авраамических религий, всеблагого Творца, дарующего вознаграждение. По существу, буддийская философия — атеистическая; высшая цель и предел ее психопрактик — шуньята, пустотность, где нет никакого «я». Будда — не Всевышний, а человек — не образ и подобие. Он — никто. Но кому же тогда молятся прихожане в буддийских храмах Тибета и Бутана, Лаоса и Таиланда, Шри-Ланки и Мьянмы? Вот самое важное, что я увидел, путешествуя по Юго-Восточной Азии: к каким бы выводам ни приходила религиозная философия, чему бы ни учила та или иная теологическая доктрина, служба в храме всегда будет выглядеть примерно одинаково. Господь — это тот, к кому обращаются в страхе и надежде, просят о долгой счастливой жизни для себя и своих близких. В буддизме вакансия Всевышнего оказывается незанятой, и ее с необходимостью занимает Будда. И это при том, что и тантра, и дзен, и тибетский дзогчен учат: «Будда — это твое собственное сердце, никакого другого Будды нет».

Медитируя, можно постигать иллюзорность мира и реальность пустоты. Но молиться пустоте невозможно. И если говорить, как Чаадаев, о фундаментальном различии между Востоком и Западом, то он в том, как преодолевается разрыв между философской «матчастью» и молитвой. Авраамические религии, для которых Он трансцендентен, персонален и нормативен, используют онтологию в качестве подтверждения и обоснования этических предписаний, подгоняют решение под ответ. При этом они вязнут в противоречиях, когда доходят до вопросов теодицеи и свободы воли, но в целом выглядят довольно стройными системами, где теория, по крайней мере, не противоречит практике. В восточных же религиях, где Он оказывается трансцендентным, но не персональным, разрыв не преодолевается никак. Скорее этот разрыв принимается как данность. Самое содержательное, что можно сказать по этому поводу, говорит Вивекананда[89]: «Дуализм неприемлем, но мы должны стать дуалистами во имя любви к человечеству». В сущности, это то же самое, что говорит Кант, когда в начале «Критики практического разума» призывает нас отложить в сторону то, что мы вынесли из «Критики чистого разума». Впрочем, и медитация ведь несопоставима с философией. Точнее сказать, она достигает своих целей другими способами — не через умственное, а через физическое усилие, действие бездействия, помогающее ощутить собственный мозг не как основу мира, а как всего лишь один из органов нашего бренного тела. И вот медитация медитирует, философия философствует, и в результате всех их усилий получается Ничего. Пустота. Место, расчищенное для веры.

Одно из самых примечательных событий в истории Лаоса — коммунистическая революция 1975 года. Примечательность ее в том, что здесь, в отличие от соседних стран, кажется, обошлось без кровопролития. Последний король был свергнут, но не убит. Членам королевской фамилии позволили остаться в своих имениях в Луангпхабанге, а наследный принц Суфанувонг стал одним из лидеров Патет Лао и первым президентом Лаосской Народно-Демократической Республики. Да и буддизм продолжал процветать при новой власти, оказавшись куда более совместимым с коммунистической идеологией, чем те религии, которые корифей диамата окрестил опиумом для народа. Возможно, этот любопытный исторический факт и натолкнул Вьет Тхань Нгуена на ту центральную идею, вокруг которой строится его роман «Сочувствующий»: коммунизм и буддизм идут одной и той же дорогой очищения, чтобы прийти к пустоте. «Что дороже свободы и независимости?» — спрашивает у главного героя его лучший друг и истязатель, вьетконговский комиссар по имени Ман. После года изощренных лагерных пыток, описание которых растягивается с садистским сладострастием на последние сто с лишним страниц книги, протагонист приходит к двусмысленному ответу: ничего. Ave nihil, morituri te salutant[90]. А значит, и расписанные во всех подробностях пытки можно рассматривать как утрированную, искаженную до гротеска буддийскую практику. Лагерная пытка и храмовое послушание оказываются неотличимыми друг от друга. Необходимые муки перековки, проверка границ человеческой выносливости для достижения недостижимого идеала, будь то бесклассовое общество или нирвана. Разница, однако, в том, что буддизм предписывает лишь самоистязание, а не насилие над другими. Садист-начлаг не тянет на роль храмового настоятеля.

Вечером мы сходили в королевский театр на постановку по мотивам одного из эпизодов «Рамаяны». Лаосский балет — еще одна разновидность азиатского театра со всеми обязательными атрибутами: маски, ксилофоны, чередование пения и манерной рецитации, суггестивность и кодифицированность театрального языка. Интересно: «Рамаяна» и «Махабхарата» по сей день остаются чуть ли не главными точками отсчета для искусства и литературы всей Юго-Восточной Азии. В свое время я прочел оба эпоса; прочел даже «Рамакиен», тайскую вариацию на тему «Рамаяны»… Но все это ничуть не помогло мне лучше понять, что происходило сейчас на сцене. Слишком много кодов, пропущенных звеньев. Впрочем, наслаждаться можно и не понимая. Кабуки, но, бунраку, пхансори, пекинская опера — все это я обожаю, хоть и не улавливаю нюансов. Но, увы, по сравнению с вышеперечисленными формами лаосский балет показался мне не слишком интересным. Зато после спектакля был вечерний город, россыпь огней, отраженная в черной воде, речные пароходы, залитые нарядными сверкающими огнями, точно новогодние елки. Толпы гуляющих и всякая всячина ночного рынка. А на следующее утро мы сами погрузились в один из речных пароходов и начали трехдневное водное путешествие по Меконгу.

Дальше — пещера с четырьмя тысячами статуэток Будды, ночевка в деревушке Пакбенг с круглосуточной экспатской движухой и небольшим горным ватом[91] периода Ланнатая; харчевня с трогательной, хоть и слегка невменяемой вывеской на английском: «SABAIDEE Sivilay Restaurant Real original organic classic Lao food GOOD food good conversation My wife is a very good Cook LOVELY JUBBLY Gday Mate International Call Let’s try Lao Chop Chai»; пьяное братание с амбалом по имени Барт, диковатым бэкпекером из Голландии, уже второй год слоняющимся по Юго-Восточной Азии; утренняя похмельная медитация на палубе парохода. Беспримесное счастье: смотреть, как горный лес, похожий на водопад, выплескивает свое отражение в гладь реки, а впереди, за излучиной, проступает очертание скалы, похожей на акулий плавник.

5

Фацзан, основатель школы хуаянь, классифицирует течения буддийской философии по тому, как соотносятся в них «я» (сознание, субъект, единство) и дхармы (объекты, множественность). С точки зрения йогачары, как понимает ее Фацзан, дхарм не существует, есть только «я». С точки зрения тхеравады все ровно наоборот: дхармы есть, а «я» нет (не путает ли Фацзан тхераваду с йогачарой? Разве философы йогачары не отрицают реальность виджняны? Или под «я» он подразумевает не индивидуальное сознание, а Единый ум?). Мадхьямака, продолжает Фацзан, отрицает как «я», так и дхармы, но признает реальность отношения между ними. Сам же Фацзан отвечает так: реальны и «я», и дхармы, но было бы ошибкой полагать, что «я» и дхармы — не одно и то же. Иначе говоря, он выступает эдаким буддийским Гегелем, снимающим субъектно-объектное противопоставление. Отвечая на вопрос о происхождении иллюзии, он отсылает нас к двенадцати звеньям существования, лежащим в основе всей буддийской философии. Страдание обусловлено рождением, рождение — стремлением к жизни, стремление к жизни — привязанностью к объектам, привязанность — желанием, желание — чувственным восприятием, восприятие — органами познания, органы познания — эмбриональным периодом развития организма, эмбрион — первоначальным сознанием, первоначальное сознание — впечатлениями из прошлой жизни, впечатления эти — неведением истины. Надо сказать, эта многоступенчатая конструкция сама по себе напоминает гегелевские витки (или, наоборот, гегелевская диалектика — философию школы хуаянь). Я же помню лишь то, что усвоил с детства: интеллигентный человек должен быть в состоянии отличить Гоголя от Гегеля, Гегеля от Бебеля, Бебеля от Бабеля, Бабеля от кабеля, кабеля от кобеля. Требование отличать тхераваду от йогачары в этот список не входит.