Александр Стесин – Азиатская книга (страница 50)

Но и моей минимальной искушенности хватает на то, чтобы отличить тайскую кухню от бирманской. Последняя куда менее растиражирована и довольно сильно отличается от соседних. Точнее сказать, в ней вроде бы присутствуют те же элементы. Но особенности — лэпхэ-тоу, мохинга — действительно особенные. Лэпхэ-тоу — салат из маринованных чайных листьев с жареным горошком, арахисом, чесноком, измельченными сушеными креветками и зеленым чили, заправленный арахисовым маслом, рыбным соусом и лаймом. Мьянма — чуть ли не единственное место на свете, где зеленый чай не только пьют, но и едят, причем в квашеном виде. Листья принято собирать в начале апреля. После пропаривания в специальном сосуде их выкладывают на бамбуковые циновки, разминают, а затем закапывают в яму не меньше чем на год. В доколониальные времена правители враждующих королевств посылали друг другу лэпхэ-тоу при заключении мира; кроме того, квашеный чай жевали арбитры в суде в знак согласия с вынесенным вердиктом. Казалось бы, после годичной закваски у этого блюда должен быть какой-то очень странный, ярко выраженный вкус. Но вкус не очень сильный, ненавязчиво-приятный. Куда духовитей другое национальное блюдо — рыбный суп мохинга, густой и наваристый, как французский буйабес. В мохингу обязательно кладут рисовую лапшу, сердцевину бананового соцветья, луковые оладьи и утиные яйца. По консистенции и вкусу это блюдо скорее из какой-нибудь африканской, чем азиатской кухни. И из всех азиатских супов мохинга — пожалуй, мой любимый. Не том ям, не фо бо, не мисо, не маллигатони, а именно мохинга. Странный, сытный, опасный, как наркотик, быстрым привыканием и необоримой зависимостью. Другие странности этой кухни, вроде ферментированных морепродуктов «нгапи» или квашеных проросших бобов, отдающих почему-то лекарством, мне пришлись по вкусу куда меньше. Зато имбирный салат с кунжутом и перетертым нутом или курица в коричном соусе с бататом — очень даже. Десять лет назад (неужели уже десять?) все это можно было попробовать на ночном рынке в Рангуне. Потом власть захватила очередная хунта, и Мьянма стала недоступной. Когда теперь в следующий раз?

Из Чиангмая в Бангкок нас везет не обычный поезд дальнего следования, а Специальный экспресс. Слыхали ли мы про Восточный экспресс, про раджастанский «Дворец на колесах», про китайский Небесный поезд? Так вот, в списке самых знаменитых железнодорожных маршрутов Азии наш «специальный экспресс», курсирующий между Чиангмаем и Бангкоком, не фигурирует. Не сравнится он и с Транссибом, которым я путешествовал в свое время в компании техасского мексиканца Энрике. Но все равно это особенный поезд, потому что с заходом солнца он превращается в дискотеку! В преддверии бурной ночи мы с британскими попутчиками основательно затариваемся. Эппл советует брать по 0,75 на брата плюс по бочонку «Сингха» для полировки. Лиэму не привыкать: у него каждое утро на завтрак — пиво с прицепом; да и девушки, Эбби и Софи, от него не отстают. Мы же с Алкой последние три недели вели исключительно здоровый образ жизни: колесили на великах, лазали по горам, занимались медитацией. Пора примкнуть к коллективу. Но вот беда: от 14:00 до 17:00 здесь не продают спиртного. Поезд же отбывает в 16:45. Неужели нам, не позаботившимся заранее, придется путешествовать на дискоэкспрессе всухую? На выручку приходит Эппл: договаривается с работниками хостела. Те говорят: «Вызовем специалиста». Специалист ведет нас на какой-то склад, побратим таксопарков из 90‐х, и там нас отоваривают из-под полы, вполне по-советски.

Погрузившись в купе вместе со всей нашей стеклотарой, мы коротаем предзакатные часы за игрой в карты. На выезде из Чиангмая за окном мелькают то хоромы а-ля Монте-Карло, то лачуги, напоминающие о трущобах Африки. Дальше начинается природа: высокие тропические заросли, завитки тумана над пологом леса. Косматая хижина, издали похожая на скирду, а совсем издали — на пригорок из серого камня. Или пригорок, похожий — совсем издали — на косматую хижину, похожую на пригорок… Кажется, главное, чему учат восточные психопрактики, — это с легкостью поддаваться обману зрения, пропускать через себя зрительный ряд, не фиксируя и не конспектируя; чувствовать, как пространство и время проносятся сквозь тебя, не оставляя по себе никакого следа. Чистый ветер — раз, и нет его, как нет и тебя. Никакого акынства, запоминания, силящегося овладеть; никаких старательных метафор, только непроизвольные оптические иллюзии; никаких фотографий на память, скрадывающих и без того мимолетную важность момента. Радостное созерцание, больше ничего.

Начинает смеркаться. Проводница приносит ужин и постельное белье, выпивает с нами. На раз, два, три все дружно кричат «чай-йо!», и в этот момент включается светомузыка, появляется диджей, и весь поезд превращается в один большой ночной клуб. Пассажиры, тайцы и европейцы вперемешку пляшут в проходах, в тамбурах, в вагоне-ресторане. Если кто надеялся этой ночью поспать, пусть не надеется — зажигательный праздник продолжается до самого утра, до прибытия в бессонный Бангкок, где лихие туктукщики — тут как тут, ловят помятых клиентов у дебаркадера.

Бангкок — мегаполис с пробками, небоскребами и Королевским дворцом, впечатляющим не меньше, а то и больше, чем китайский Запретный город. Тайская архитектура вообще ослепительна: многоярусные крыши с расписными фронтонами, украшенные ламионгами и чофахами[96], золоченые колокольчатые башни с острыми шпилями, ввинчивающимися в небо, иконография на массивных колоннах мандап и стенах просторных залов, исполинские демоны-стражи у входа в пхутта-ват. Ходишь с задранной башкой и отвисшей челюстью, восторженно ахаешь и все-таки недоумеваешь: как-то не вяжется вся эта роскошь в храме Изумрудного Будды с учением тхеравады, предписывающим поиск «Будды в себе самом» и если не аскезу, то уж точно воздержание от привязанности к мирским почестям да богатствам. Выходит, проповедовать можно все что угодно. Рано или поздно все сводится к общему знаменателю: тот и царь, чьи коровы тучней; тот праведней, кто дает больше денег на строительство храма; если ступа из золота высшей пробы, значит, и власть от Будды. В храмовой лавке продаются свечи в человеческий рост и восковые фигуры буддийских монахов. Кто покупает все это? Разве что «новые русские» из анекдотов тридцатилетней давности. Не менее диковинны и экспонаты в королевском музее живописи. Ни Боттичелли, ни Тициана вы здесь не найдете, зато есть несколько работ кисти отца Роберта Де Ниро (о том, что Де Ниро старший был художником, помнят, кажется, только в Таиланде). Основная же часть экспозиции посвящена живописи короля Рамы IX. «Ой, ничего себе, — удивляется Алка, — я тоже писала такие картины… когда училась в четвертом классе». К счастью, она говорит это тихо и по-русски. Если бы кто-нибудь услышал и понял, последствия могли бы быть самыми серьезными. За оскорбление величества в Таиланде могут влепить до пятнадцати лет тюремного срока. Преступником считается и тот, кто скомкал или случайно наступил на купюру в сто бат: ведь на ней изображен лик короля. Не проступок, но грех. Тхеравада учит: «Нет никакого Будды, кроме нас самих». Но высшая власть, безусловно, есть, и обряды поклонения напоминают нам о том же, о чем и законы: эта абсолютная власть — от Будды. Вот почему его величество король три раза в год собственноручно переодевает изумрудного Будду, проделывая это не только с церемониальной торжественностью, но и с трогательной заботой, как если бы переодевал своего немощного отца. Или сына.

Запомнились еще несколько ритуалов: как прихожане производят молитвенный жест артишокоподобными растениями на длинных стеблях; как по залу прохаживаются взад-вперед монахи-надзиратели, следящие за тем, чтобы кто-нибудь из мирян, сидящих на полу, не вытянул ноги пятками к Будде; как настоятель, проходя мимо молящихся, дует на них, как дуют на суп, а они в ответ складывают руки лодочкой, чтобы поймать в ладони его драгоценное дыхание.

На второй, третий и четвертый день в Бангкоке у нас запланирована одна и та же программа: с утра — курсы медитации в буддийском монастыре; затем — марш-бросок по дворцам и храмам столицы. Ват Арун, Ват Пхо, Ват Бенчамабопхит — один другого краше и помпезней. Дворец Дусит, архитектурный памятник эпохи Раттанакосина (XVIII век), и пристроенный к нему дворец Виманмек с европейским интерьером и живописнейшим садом. За ним — другой сад, еще более живописный, и третий. Тренажерный зал на открытом воздухе (кажется, это — паназиатский тренд: такой же фитнес под открытым небом есть и в Ханое, и в Шанхае, и в Ташкенте). Парк Люмпини — вероятно, один из самых красивых парков в мире. Гуляя по нему, на фоне небоскребов нового Бангкок-Сити в отдалении и богато оснащенной детской площадки вблизи вдруг замечаешь распластавшегося на дороге варана. Вот когда понимаешь, что ты довольно далеко от Канзаса. С утра в парке группа пожилых людей занимается ушу, другая группа — йогой (на лужайке — дюжина пенсионеров, все, как один, делают стойки на голове); компания молодых людей играет в «сепак такро» — «ножной» волейбол, помесь футбола и капоэйры через волейбольную сетку. Под мостом на выходе из Люмпини расположилась кофейня. Идущий по мосту дергает за веревку колокольчика, прикрепленного к перилам, и через несколько минут снизу на веревке поднимают ведерко, а в нем заказ — идеальное глясе в пластмассовом стаканчике.