Александр Стесин – Азиатская книга (страница 46)

В романе «Сон в красном тереме» Бао Юя навещают два монаха, один даосский, другой буддийский. У невежественного белого читателя вроде меня возникает наивный вопрос: в чем, собственно, разница между даосизмом и буддизмом? Этому и посвящена третья лекция. Проще начать с обратного — обозначить сходства. Основу обеих систем составляют нетеистическая онтология и апофатическое определение Абсолюта: дао и татхата лежат за пределами обыденного опыта, поэтому не поддаются описанию. Оба учения — недогматические («кто говорит, не знает», «встретишь Будду — убей Будду») и инклюзивистские (даосизм уживается с конфуцианством, буддизм — с шаманизмом, синтоизмом, тибетской религией бон). Оба включают в себя психопрактики, дыхательные упражнения, обучение техникам сосредоточения и созерцания. На этом реальные сходства заканчиваются и начинаются мнимые — те, что на поверку оказываются различиями: буддийское отречение от привязанностей — не то же самое, что даосское недеяние; буддийская «пустотность» не тождественна даосскому «отсутствию»; нирвана и дао — отнюдь не одно и то же. У даосов космос делится на натурфилософское Единое и мир наличного бытия «десяти тысяч существ»; предназначение человека — в единении с космическим началом «прежденебесного Дао». Десять тысяч вещей-существ суть лишь проявления единой субстанции «ци». Все строится на противопоставлениях инь и ян и дао и дэ, на гармонии первоэлементов. Даосско-конфуцианская вселенная существует по законам комбинаторики и нумерологии; в ней нет временных циклов и параллельных миров, как нет и жизни после смерти (никаких реинкарнаций); но есть всеобщность перемен и их строгая упорядоченность, сакральность космоса, субстанциальность «отсутствия». Буддизм же отрицает субстанциальность, считая мир порождением кармической активности (развертывания) индивидуального сознания. Мир — объективация воли, ошибка сознания, не могущего избавиться от влечений и привязанностей; его основные свойства — страдание, непостоянство, бессущностность, загрязненность; высшая цель — не единение с универсумом, а избавление от него как от иллюзии. Даосизм — натурфилософия, Парменид; буддизм — психологизм, Шопенгауэр. Но одно накладывается на другое, буддизм уживается с католицизмом (см. синкретическое учение каодай), конфуцианство — с диалектическим материализмом (см. изречения дядюшки Хо). И даже чаадаевская мысль о делении мира на интровертный Восток и экстравертный Запад кажется заблуждением, потому что в итоге все едино. И вместе с тем — иллюзорно.

4

Западные туристические компании, завлекающие клиентов красотами Юго-Восточной Азии, неизменно называют Таиланд удивительным (хотя сами путешественники чаще используют эпитет «злачный»). Вьетнам принято называть бурно развивающимся и динамичным (в этой характеристике — отчетливый посыл: оставим прошлое в прошлом, sapienti sat). Про Камбоджу говорят, что она внушает благоговение (тут, понятно, имеется в виду величие храмового комплекса Ангкор, а не подвиги красных кхмеров, чьи Поля смерти тоже входят в наш маршрут как одна из достопримечательностей). И лишь для Лаоса не нашлось громких эпитетов. Чаще всего употребляется слово «забытый». Неизведанный, вдалеке от проторенных троп. В сущности, это и есть лучшая реклама. «Если когда-нибудь попадешь в Лаос, увидишь, что это самая спокойная страна во всей Азии», — говорила француженка лаосского происхождения, с которой я встречался, когда жил в Париже в конце прошлого века. Тогда мысль о том, что я действительно однажды попаду в Лаос, казалась не менее абсурдной, чем мечта о полете на Марс. И вот, как ни странно, я здесь.

В отличие Ханоя Вьентьян — не мегаполис, а столица-поселок; численность населения — меньше миллиона, для Азии неслыханно. Он и тише, и ухоженней Ханоя, и захолустней. В гостинице просят снимать обувь на входе; внутри можно ходить в тапочках либо босиком. Сбросив рюкзаки, идем шататься, ловим тук-тук до Золотой ступы Тхат-Луанг, построенной королем Сетхатхиратом в начале XVI века. Эта ступа из трех уровней, со сводчатыми воротами и четырехгранным узорчатым шпилем, окруженным лепестками лотоса, — главный архитектурный памятник и национальный символ Лаоса, а заодно — резиденция буддийского патриарха. На колонне-флагштоке у входа в один из храмов гордо реют два флага — лаосский и… советский. Алое знамя с серпом и молотом посреди буддийского храмового комплекса выглядит диковато. Куда более органично, на мой вкус, сочетание индийской тораны с парижской Триумфальной аркой — арка Патусай, воздвигнутая в память о павших в войне за независимость от Франции. Между аркой и Золотой ступой лежит авеню Ланг Санг — вьентьянский аналог Елисейских Полей, украшенный молитвенными флажками и прочей буддийской атрибутикой. Мимо фешенебельных витрин прохаживаются монахи в оранжевых робах.

Вообще лаосский буддизм кажется совсем другим по сравнению с вьетнамским — не только потому, что там махаяна, а здесь тхеравада, но и потому, что здесь буддизма просто гораздо больше. К тому же здесь меньше примесей — католицизма, конфуцианства, каодаизма. Вообще говоря, если Индокитай находится на стыке двух культурных традиций, как указывает само название, то естественно ожидать, что в разных частях региона соотношение между Индией и Китаем будет разным. Перемещаясь из Вьетнама в Лаос, мы выходим за пределы синосферы — это первое, что бросается в глаза: другая храмовая архитектура. Орнаментированные арки, шикхары[83], колонны с лотосовидными капителями, вместо фэншуя — васту-шастра[84]. Меньше Китая, больше Индии. А Индия — это медитация. И наше пребывание здесь начинается с урока медитации в одном из залов Золотой ступы. Если бы я составлял рекламный памфлет с описанием путешествия по Индокитаю для какого-нибудь турагентства, я бы назвал его «Восхождения, велопробеги, медитации и массажи». Впрочем, как по мне, восхождение к пещере Ам Фу в Мраморных горах Вьетнама или длинная поездка на велосипедах по набережной Меконга во Вьентьяне — тоже варианты медитации, причем далеко не худшие. Ведь и буддийские монахи практикуют кинхин, или медитацию при ходьбе.

Если закрыть глаза и сосредоточиться (или, наоборот, максимально рассредоточиться), можно попытаться представить себе все, что есть, выстроить наиподробнейшую мандалу — воображение мира, включающее даже те страны, где ты никогда не бывал. Единственное, чего вообразить нельзя, — это пространство. Мысленные страны всегда малы, а наяву даже самая маленькая — огромна, и в этом, кажется, есть какой-то важный буддийский урок, растворение «я», осознание его ничтожности в сравнении с любым пространством. Вот что понимаешь, когда едешь по бесконечной набережной в самой малой из азиатских столиц.

Дальше — городок Ванг-Вьенг, расположенный на реке Нам Сонг в 150 километрах от столицы. На велосипедах, если ехать напрямик, это расстояние можно покрыть за два дня. Но напрямик не получается: во-первых, потому что горы, а во-вторых, потому что после предыдущего марш-броска мои ноги и поясница отказываются от дальнейшего сотрудничества со мной. Придется спешиться с велика и погрузиться в маршрутку. Благо за время пребывания в Африке я уже привык к длительным поездкам во всевозможных матату. А вот к чему еще, по счастью, не успел привыкнуть, так это к заоконным красотам: рисовые террасы, верблюжий горб горы, над вершиной клубится туман; разлапистые банановые деревья, тропический лес, пышущий и кишащий. Все какое-то неправдоподобно выпуклое, утрированно трехмерное. Как будто проснулся внутри картины «Таможенник» Руссо. Бамбуковые хижины, запах навоза, под ногами хлюпает грязь. По запахам и ритму жизни Ванг-Вьенг напоминает Эльмину, тот поселок на юге Ганы, где я работал сельским врачом. Или, вернее сказать, так могла бы выглядеть Эльмина, если бы кто-нибудь взялся ее убрать и отстроить. Если Ханой — это прошлое Шанхая, то Ванг-Вьенг — это светлое будущее Эльмины. Или, может быть, мне так кажется, потому что здесь, как и там, нас встречают мягкие, доброжелательные люди.

Вьет Тхань Нгуен пишет, что лаосцы — «самые кроткие и гостеприимные люди на свете», и добавляет: «если только не хотят вас убить». Ему виднее, он знает здешнюю психологию изнутри (и даже резюмирует ее — от лица своего персонажа — в форме маркированного списка: «уважение к иерархии, почитание старших, готовность к самопожертвованию, говорю „да“, а думаю „нет“, стакан полупуст…»). И все-таки с чего бы им хотеть нас убить? Да, в общем, понятно, с чего бы. На идиллическом фоне рисовых чеков и горного леса здесь (даже здесь!) устроили очередной Канкун — каникулярную развлекаловку для хамоватой белой молодежи. Развлекаловка называется «тюбинг»: пьяный сплав на надувных санках по реке, чьи берега усеяны барами с орущей музыкой. Бар-хоппинг на воде. Одни отдыхающие с визгом падают в реку в чем мать родила, другие извергают в нее содержимое своего желудка. На месте лаосцев я бы… что? Не знаю, что. Но от пьяной толпы, к которой немедленно примкнули и наши попутчики, хочется держаться подальше.

Мы берем напрокат каяки и плывем по порожистой речке мимо известняковой зебры прибрежных утесов — туда, где уже не слышно осточертевшего «Who Let the Dogs Out»[85]. Наш новый знакомый Ди, спокойный и улыбчивый, как все лаосцы, обещал показать нам другую часть реки, «where the locals hang out»[86]. Тоже бар на открытом воздухе, стойки и столики под соломенными навесами, но — без олигофренической музыки и улюлюканья потной молодежи. Клиентов тут мало, и все ведут себя тихо. Единственный, кто шумит, — это сам хозяин бара. Он добродушно пьян и общителен, угощает нас виски из клейкого риса и закуской — из того же клейкого риса с жилистым мясом буйвола (национальное блюдо). С ходу начинает откровенничать про тяготы семейной жизни и так же внезапно меняет пластинку — переходит от задушевных бесед к развеселым играм, каковых в ассортименте имеется две: стрельба из рогаток по консервным банкам и обучение попугая. Говорящий попугай, судя по всему, начал учебу уже давно. Он и кашляет, и мяукает, и смеется скрипучим стариковским смехом, и говорит «Сабайди!». Еще есть исключительно добрый пес, которого наш хозяин просто пинает и бьет — тоже, видимо, развлечение. Мы благодарим за гостеприимство и начинаем прощаться, ссылаясь на то, что каяки в какой-то момент нужно будет вернуть, а мы бы хотели еще поплавать. «Куда же вы? — спохватывается хозяин. — Мы же еще даже не покурили, у меня лучшая трава в Ванг-Вьенге!» Спасибо, но мы не по этому делу, и нам действительно пора.