Александр Стесин – Азиатская книга (страница 115)

— Может, немного еще погуляем? — робко предлагаю я.

— Кыргызы и казахи гулять не любят, — строго отвечает Айжамал. — Они сразу на лошадь садятся. Поэтому у Кыргызстана, хоть и горная страна, до недавнего времени не было ни альпинистов, ни лыжников. Только наездники. Сразу на лошадь. А когда они с этой лошади слезут, наступает время шашлыков.

— Причем шашлыки могут быть из лошади, — добавляет Муса.

— Недаром все помнят строчку из классической казахской поэзии: «Коня на скаку приготовит…» — подхватывает Ербол.

— Конь в яблоках: кому масть, а кому рецепт, — парирует Муса.

— Когда кыргыз играет в шахматы, для него главное не мат поставить, а коней съесть, — не отстает Айжамал.

Кажется, этот обмен «конскими» бонмо может длиться бесконечно. Вот тебе и айтыс.

Ужинаем в ресторане «Ифтар», который находится в уйгурском районе. Заказываем уйгурский и дунганский лагман, а на закуску, само собой, два блюда из конины. Уйгуры к хараму относятся всерьез, поэтому привезенный из Нью-Йорка виски пришлось пронести под полой и разливать по пиалам, пока никто не видит. Что, впрочем, сделать не очень сложно, так как нам отводят отдельную комнату, где нас никто особенно не тревожит. Ужинаем на топчанах, на подушках. Ербол поглядывает на часы: после ужина нам предстоит еще одна встреча. Днем я познакомился с учеником Ербола, а сейчас увижу его учителя. Мы поедем к байке.

Байке — это Бахтияр Албани, любимый племянник Кунаева. Когда-то он окончил московский Институт стран Азии и Африки по специальности «тюркские языки и культура». Затем вернулся в Казахстан и прослыл здесь одним из главных знатоков тюркской истории, философом и культурологом, выдающимся думателем и говорителем. В последние годы он живет отшельником на окраине Алматы. Ербол бывает у него чуть ли не каждый вечер. Они курят кальян и обсуждают тенгрианство, Чингизидов, Бабуридов[239], Уйгурский и Кимакский каганаты. «Юрта», в которой принимает нас байке, оказывается утлой сторожкой на краю дачного поселка. Стол, несколько стульев, плита. На плите — обгорелый чайник. На столе — заварка, пакет с молоком и курительные принадлежности. Всюду окурки, все покрыто толстым слоем пепла и пыли. Курят здесь, по всей видимости, круглые сутки. «Под шаныраком[240] байке нельзя пить спиртное, это харам», — торжественно объявляет Ербол. На курение харам не распространяется. Сам байке — долговязый, худой как жердь. У него седые длинные волосы, стеклянные глаза и восковое, напрочь лишенное мимики лицо, на котором периодически зажигается и гаснет улыбка. Он похож на одного из тех великих йогов, которые, согласно легендам, неподвижно просиживали в пещерах по двенадцать лет и, возможно, даже задерживали на все это время дыхание. Последнее, впрочем, вряд ли: у байке — тяжелая клокочущая одышка и хриплый голос человека, чьи дыхательные пути вконец разрушены курением. При этом он на редкость красноречив и эрудирован. Его речь течет могучей полноводной рекой, и это течение уносит все — эпохи, города, имена исторических фигур, известных и не слишком, подробности исторических событий, о которых не прочтешь в «Википедии»; все оказывается на плаву, и, подхваченное потоком, одно обгоняет другое, имена и даты натыкаются друг на друга, обнаруживая себя в самом неожиданном соседстве, и из этого соседства извлекается какой-то неочевидный смысл, всегда, впрочем, служащий изначально заявленной пантюркской сверхидее. Теперь я понимаю, откуда черпает свою эрудицию и свои идеи Ербол. Время от времени байке прерывается, потеряв нить, и бормочет: «О чем это я говорил?» Прикладывается к кальяну, и река продолжает свое течение. Я не курю, но у меня от этого избытка голова идет кругом. Хан такой-то, кожа такой-то, история балбалов[241], связанная с каким-то указом Павла I, история казахских жузов, Чингизиды, Бабуриды, восстания, продразверстка и казахский голодомор… Тюркская этимология русских слов и имен: пироги — от бюреков, Ермолай — от Ербола. Даже у печатного пряника и у того тюркские корни: ведь пряники эти печатали на Басманной улице, а «басман» по-казахски — печать. Мир ордынских кочевников. «Узбеки — это сарты, оседлые. У них там архитектура. А казахи и кыргызы — кочевники, купола Самарканда — это не наше. А наше — это юрта, шанырак, разговоры. Сюда едут за разговорами». Восточный мудрец, суфий с легкими курильщика. Еще я отмечаю, что за весь вечер ни разу не упомянул своего знаменитого дядю.

На следующее утро, пока Ербол занимается какими-то киношными делами, мы с Айжамал и Мусой едем на «Медео» и Чимбулак. «Медео» — знаменитый каток и спортивный комплекс в горах, главная достопримечательность Алматы. Головокружительные виды, фуникулер. Горы, которые никогда не приближаются. Сколько ни едешь им навстречу, они всегда на одном и том же расстоянии от тебя. В Шымбулаке организованы всевозможные развлечения для туристов: можно пострелять из лука, посетить юрту, примерить традиционные наряды, посадить на плечо беркута. При этом чуть ли не все посетители этого парка аттракционов — казахи. Курорт для внутреннего туризма. На вершинах — горы снега, пасутся яки (это значит, что мы забрались выше чем на 3000 километров над уровнем моря; ниже яков не бывает). Местные жители собирают в горах эфедру и горную малину.

А мои новые друзья снова развлекают меня фольклором. Кыргызы говорят про казахов, что те — «люди без легких». «Казахстан — единственная страна, где нет ни одного тубдиспансера. Потому что казахи — люди без легких». Почему без легких? Потому что постоянно бьют себя в грудь. Казахское ячество не по вкусу их более скромным соседям, кыргызам. Узнаю от них и другие интересные вещи. Например, о том, что у казахов и кыргызов не принято хвалить своих детей. Считается, что, если будешь хвалить, злые духи могут умыкнуть. Поэтому лучший комплимент, который можно сделать ребенку, — это сказать «тьфу, какой страшный».

На обратном пути заезжаем в село, заприметив табличку «Кумыс — саумал». Саумал — свежее кобылье молоко. Навстречу нам выезжает чабан на лошади. Айжамал спрашивает по-кыргызски, есть ли у них кумыс. Отвечают: «Кымыз бар». Эта юрта — не для туристов, в ней живут. Внутри — советская стенка с секретером, диван, телевизор. На диване спит мальчуган. Хозяин юрты, обветренный человек, усаживает нас за стол. Меня сажают на почетное место, и я сижу там, немой истукан, ничего не понимая в их казахско-кыргызском разговоре. Иногда мне переводят: кобылу доят каждые два часа, саумал получают сразу, а первый кумыс — после суточной закваски. Иногда они сдают юрту на выходные и уезжают в горы. Кумыс наливают половником в пиалы. Он густой, кисло-сладкий. Я покупаю два литра. «Будем проводить курс кумысолечения». Между прочим, на кумысолечение ездили и Толстой, и Чехов. Не то чтобы Чехову это особенно помогло.

Долго в юрте сидеть не удастся, так как мне уже поминутно названивает Ербол. Где мы? Почему задерживаемся? Через полтора часа мы с Ерболом выступаем в Доме на Барибаева. Я говорю: мы покупаем кумыс. Какой кумыс? Мы же опоздаем! Так нельзя! Спешно прощаемся с хозяином юрты и едем обратно в город. На подъезде к городу снова звонит Ербол: когда мы будем? Через пятнадцать минут. Какие пятнадцать минут? Мы же никогда в жизни не успеем! Нам же еще ехать на Барибаева! Но когда мы, как и было сказано, подъезжаем через пятнадцать минут, Ербол на удивление спокоен.

— Н, теперь все нормально. Отсюда до Дома на Барибаева ехать пять минут.

— Чего ж ты нас торопил тогда?

— Ну я ж не мог предположить, что вы действительно через пятнадцать минут подъедете. У нас, когда говорят «Через пятнадцать минут буду», это значит «Буду часа через полтора». Говорят «Да я уже тут, я тебя из окна моей машины вижу» — это значит, он еще из дому не вышел.

После чтения, как полагается, водка и бешбармак. Тосты по кругу, графин за графином, водка запивается пивом. И вот уже Ернат тащит нас в турне по клубам и кальянным. «Я ж центровской, меня тут все знают». Обещает нам полный вип-сервис, не уточняя, что это значит. Мы идем за ним, заглядываем в какие-то людные и модные клубы, но вскоре начинаем уставать и хотеть баиньки. «Если б я был на двадцать лет моложе, куролесил бы тут с тобой до утра». Возвращаемся в мою гостиницу и там, вместо того, чтобы лечь спать, продолжаем мешать пиво с водкой до рассвета. Узкая компания: Ербол, я и наш верный воин Ернат. Пьем за то, что он у нас кшатрий, нет, самурай. Клянемся друг другу в вечном братстве. Ернат готов отдать за нас жизнь хоть сейчас. Но сейчас не надо, и вообще не надо, пусть лучше живет и занимается чем-нибудь путным. Звоним Кенжееву, признаемся и ему в любви. Кажется, он даже прослезился.

На следующее утро лечимся хашем и кумысом (кумысолечение продолжается!), едем гулять на Кок-Тюбе, потом — к Ерболу пить чай, и меня начинают задаривать подарками в дорогу: Агата дарит красивые домотканые жилетки для девочек, Диана — оберег от дурного глаза, Ербол — кулек домашнего курута (съешь парочку, и можно на лошадь прыгать) и книгу «Бандитская Алма-Ата». Насчет бандитской не знаю, но что лихая, отвязная, без тормозов — это точно. Теперь понимаю, почему все рассказы о пребывании в Алматы — что у Осипова, что у Цветкова — можно охарактеризовать как «комедийный алкотриллер». Приехал, выпили, и завертелось. Теперь и мне есть что рассказать. Не только об угаре, но и теплоте, об истинно казахском гостеприимстве. Муса, Айжамал, Ербол, Ернат — рахмет! Продолжение, надеюсь, следует.