Александр Стесин – Азиатская книга (страница 114)

Ербол — человек-легенда. Был футболистом, играл в юношеской сборной Казахстана. Потом поступил в Литературный институт и уехал в Москву, где прожил пять лет. Вернувшись в Алматы, работал колумнистом, регулярно писал обличительные статьи о коррупции в правительственном аппарате.

— И все-таки надо признать, что Назарбаев был гениальным политиком. Ты посмотри, как он ушел: чисто, красиво. Сложил полномочия. Никто его не свергал. Я его всегда критиковал, а теперь скажу так: если б я в Узбекистане жил, то я за одно только высказывание вроде тех, что я себе позволял в газете, получил бы хороший срок. А я эти свои колонки по две в неделю писал и до сих пор на свободе гуляю. Кроме того, при Назарбаеве страна поднялась конкретно. Хотя, конечно, до Кунаева ему далеко. Вот это лидер был, Кунаев. Я сейчас о нем фильм снимаю.

Помимо газеты Ербол работал на «Казахфильме». Снял полнометражный фильм «Книга» об исламе в Казахстане. Фильм получил приз на фестивале в Пусане, но в Казахстане допущен к прокату не был. Таким образом, Ербол — исламист, казахский националист, футболист, русскоязычный поэт и кинорежиссер в одном лице. Он близко знает поэта Сулейменова и режиссера Амиркулова, перевел на русский «Назидания» Абая. Своими литературными учителями он считает Цветкова и Бахыта, через которых мы и познакомились с ним без малого двадцать лет назад. Все это время наша дружба была виртуальной.

— Ты молодец, что приехал, брат, но в следующий раз ты должен приехать недели на три, вот тогда все увидишь и кое-что начнешь понимать в нашей казахской жизни.

Я бы рад недели на три, да кто же меня отпустит? Впрочем, мир, в который я сейчас попал, настолько ярок и непривычен, что за несколько дней моего турне по Казахстану впечатлений в разы больше, чем могло бы накопиться за три недели каких-нибудь европейских каникул. Вернусь «пространством и временем полный», главное — не попасть в аварию: Ербол носится по городу на своем стареньком «гангста-джипе» с лихостью каскадера.

Попив чай у родителей Ербола, мы мчимся на почту забирать прибывшую наконец из Москвы партию моих книжек, а оттуда — в шашлычную, где, как нам сейчас отрапортовал ассистент Ербола, только что зарезали барана.

— А что значит «ассистент»? Ассистент режиссера?

— Ну, в частности, да, но не только. Вообще ассистент. Я ему не плачу. Но он мне помогает и с кино, и вообще. Я для него вроде учителя. У него два года назад на руках от ковида отец умер. И он тогда совсем голову потерял. Дрался все время, в переделки попадал всякие. Он же весь в пулевых и ножевых ранениях, я удивляюсь, как он вообще еще жив до сих пор. Ну вот, значит, два года назад я увидел, как он с кем-то срется в соцсетях. И я ему в личку написал типа: «Ты чего творишь, брат? Где твоя голова?» Пишу: «Быстро садись в тачку и езжай ко мне, я тебе голову-то вправлю. Вот мой адрес. Чтоб в течение получаса был у меня». Ну ляпнул, а он — раз, возьми да приедь. И я его воспитывать начал, так с тех пор и воспитываю. К кино привлек, он тащится от этого дела. Он маугли такой, детеныш, хотя у самого уже дети. Но он хороший, Ернат, ну ты увидишь.

Оказалось, все правда: высокий красавец Ернат, весь в шрамах от боевых ранений, безбашенный, всегда готовый ввязаться в драку и в то же время трогательно почтительный и преданный, называет Ербола на «вы», повторяет, что готов за него жизнь отдать (и выглядит так, будто действительно готов). Эдакий кшатрий, прирожденный воин.

— Лучше поживи еще, — ворчит Ербол. И поворачивается ко мне: — Знаешь, говорят, в семье не без урода? Это про нашего Ерната. Он же не из низов каких-нибудь, он из рода Назарбаева! Он бы мог все иметь, большим человеком мог бы стать, а он вместо этого по дворам дерется.

— У меня еще мама — филолог, — подхватывает Ернат. — Ерике правду сказал, у меня в семье все умные, а я — так. Но я сижу сейчас за одним столом с Ерике и с тобой, брат. А вы умные люди, писатели, ты вообще еврей из Нью-Йорка, блин. И я с вами за одним столом сижу, это же не просто так. Меня на районе все знают и респект мне кидают. Вот приедешь ко мне, я тебе все покажу, брат, сам увидишь. Я с утра во двор выхожу, мангал ставлю, шашлыки сам мариную. У меня сосед — мент, так я его подзываю, типа: братан, у нас сегодня праздник будет, я тебе сразу говорю, чтобы никаких облав, если хочешь с нами посидеть, пожалуйста, мы тебя угостим. А он такой: Ерна, у меня к тебе полное доверие, ты красавчик, даже не думай. У нас на районе все время что-то происходит. Вот только вчера двух закладчиков по двору гонял. Так один из них меня башкой в ребро боднул, а другой вообще перо достал. Я и не заметил, как он меня полоснул. Домой прихожу — кровища везде. Вон видишь, как они меня сделали. — Ернат поднимает футболку, там действительно весьма красочно. — Но я их ушатал, бро, больше к нам не сунутся.

У Ерната тоже богатая биография: он работал в Дубае, в Майами (программа Work and Travel). Теперь — протеже Ербола.

Мы едим шашлыки из только что зарезанного барана, пьем виски и ташкентский чай. Ернат рассказывает про свои ратные подвиги, а Ербол сыплет цитатами из Джемаля и ненавязчиво проводит ликбез по части тюркской истории и культуры. Ловко жонглирует историческими именами и датами событий. Его эрудиция впечатляет, и слушать можно без конца. Но нам пора на другую встречу — с друзьями из Бишкека.

По дороге заезжаем что-то кому-то передать. Стекляшка в спальном районе. У входа тусуются гопнического вида ребята. Boyz n da hood. Ернат со всеми обнимается, стукается кулаками. Один из них, совсем канонического вида, подходит к нам поговорить. «Как дела, брат?» — «Рахмет, брат». У него рэперские штаны — одна штанина ворует, другая караулит, длинные волосы, собранные в пучок, клочковатая борода, кепка задом наперед. Ернат обращается к Ерболу:

— Смотрите, Ерике, может, его на роль какую? Фактурное лицо ведь!

— Только не на роль бандита! — ставит условие обладатель фактурного лица.

— А на какую тебя роль, воспитателя детсада, что ли? — смеется Ербол.

— Не, — серьезно отвечает тот, — я хочу быть типа такой селф-мейд, из нашей фавелы в князи.

Гостей из Бишкека зовут Айжамал и Муса. Айжамал — сестра моей приятельницы Маши Лихтеровой. Маша — наполовину еврейка, наполовину кыргызка; Айжамал — с кыргызской стороны. Мы переписывались с Айжамал и ее мужем Мусой в соцсетях. Узнав, что я буду в Алматы, они решили приехать из Бишкека, чтобы развиртуализироваться. И в первые же минуты знакомства становится понятно, что все не зря. Помню, как Бахыт описывал свое знакомство с Сопровским: один из них вворачивал в разговор цитату из какой-нибудь любимой книги, а другой тотчас эту цитату продолжал. Так и с Мусой. Удивительная встреча двух людей: один — из Бишкека, другой — из Нью-Йорка, но на полке у них стоят одни и те же книги. Или почти одни и те же. Муса говорит, что его любимый поэт Парщиков. «Когда он умер, мне в Бишкеке даже погоревать было не с кем». Впрочем, наш разговор не ограничивается одной поэзией. Муса разносторонне образован, внимательный и вдумчивый собеседник. И у меня не просто не возникает ощущения, что мы из разных миров, наоборот: странно, что мы, так совпадающие в книгах, цитатах, суждениях и точках отсчета, не были знакомы раньше. Да и Айжамал — не менее интересный и тонкий собеседник, чем ее муж; впрочем, это было понятно еще по ее остроумным сетевым репликам.

Ербол возит нас по центру города: Аль-Фараби, Дворец республики, театр Ауэзова, гостиница «Казахстан», памятник Абаю. Проспект Назарбаева (бывший проспект Фурманова), арыки по краям дорог. Город очень зеленый, но не очень фотогеничный. Однако наш проводник ежеминутно постит фотоотчеты. Подпись: «Стесин уже дикарствует. Жрет придорожный урюк». Раньше все улицы Алматы были усажены фруктовыми деревьями — абрикосами, грушами, вишнями, яблонями. Один из районов даже назывался в народе «Компот». А название города, Алматы, означает «Яблоневый». Прежнее, советское название имеет несколько другой смысл, что-то вроде «Отец яблок». «Нью-Йорк же называют Большим яблоком, да? Выходит, мой город твоему — батька». «Алма» — на казахском означает «яблоко», а также приказ «не бери». Существует ли какое-нибудь лингвистическое объяснение такой невероятной отсылке к библейской притче, заложенной в самом языке? Как бы то ни было, Казахстан — родина не только розовых фламинго, но и яблок. Первый дикий сорт яблок — отсюда. «Пробовал когда-нибудь яблоки „апорт“?» Нет, увы, не пробовал. «Тогда ты не знаешь, что такое яблоки». Стоит занести одно яблоко в комнату, и все помещение наполнится необычайным яблочным ароматом. Но сейчас от этих яблоневых и прочих фруктовых посадок вдоль главных улиц почти ничего не осталось. Их вырубили, а на их место посадили тополя: городским властям надоело счищать с тротуаров раздавленные ягоды и фрукты. Остался только ностальгический шлягер Юрия Антонова. «Вишневые, Грушевые, Тенистые, Прохладные, как будто в детство дальнее ведут меня они, — это про наш город вообще-то!» Но в 2022 году в Алматы эту древнюю песню никто не слушает. Из машин доносится казахский рэп. Лицо Ербола расплывается в одобряющей улыбке: «О, Джа Халиба слушают… молодцы. Джа Халиб — мой кореш». Айжамал подхватывает разговор о кыргызской и казахской музыке, и тут выясняется, что Казахстан — родина не только яблок и розовых фламинго, но и рэп-баттлов. Здесь это традиционный жанр, называется айтыс (у кыргызов — айтиш). Можно найти в ютубе. Хочу ли я послушать айтыс? Я киваю, продолжая поглощать придорожный дикий урюк. Но одним урюком сыт не будешь. С шашлыков прошло три часа, и нам снова пора к столу.