Александр Стесин – Азиатская книга (страница 106)

Пока мы сидим перед телевизором, моя дочь Соня учит свою подругу Элису считать до десяти по-русски, а та ее — счету на фарси. Йек, до, сэ, чахар, пандж, шиш, хафт, хашт… Мне это по душе. Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий я всегда бросаюсь учить новый язык. Фарси — одиннадцатый по счету. И первый, для изучения которого необходимо освоить новый, отличный от кириллицы и латиницы алфавит (ни c корейским хангылем, ни с амхарской письменностью у меня толку не вышло). Алфавит — это отдельный челлендж. Но я упорен: два раза в неделю занимаюсь с преподавателем в зуме, плюс домашняя работа и ежедневное прослушивание аудиокурсов. Если уж учить, то всерьез. Моя учительница Махназ — иранка, живущая на Сицилии. Спрашивает: «А у вас там есть знакомые иранцы?» Я объясняю, что живу на Лонг-Айленде, где расположилась одна из самых больших иранских общин в Америке. Тут и магазины есть, и рестораны, и культурные мероприятия. И — да, конечно, персоязычные друзья и знакомые. «Везет вам, — вздыхает Махназ, — а у нас тут ничего нет. Ни общения, ни магазинов. Наши знакомые итальянцы все уверены, что персидская кухня — это хумус и бабагануш».

Есть такая теория: после пятого или шестого языка все последующие даются гораздо легче. Дескать, тому, кто учил десять языков, освоить одиннадцатый — раз плюнуть. Может, для кого-то это и так, для меня — точно нет. После полугода усилий я читаю на уровне двоечника-первоклашки. Из еженедельного списка новых слов запоминаю процентов десять, да и те тут же забываю. С грамматикой… Казалось бы, грамматика — это еще полбеды, индоевропейский язык все-таки. Но как не запутаться в глаголах? Во всех этих «шенидан», «нешастан», «шостан»[216]? Или, скажем, как запомнить, где используется вспомогательный глагол «кардан», где «задан», где «шодан», а где «додан»? Черт ногу сломит! И все же, все же… Никогда бы не поверил, что однажды начну понимать арабскую вязь; буду хоть и со скоростью улитки, но все же читать «Маснави», учить наизусть рубаи Хайяма в оригинале:

Ин йек до се руз набате омр гезашт,

Чон аб бе джойбар-о чон бад бе дашт,

Харгез гома до руз на ма ра яд нагашт

Рузи ки наямадаст-о рузи ки гезашт[217].

В двадцать пять все усваивается автоматически, а в сорок пять уже требуются мнемонические шпаргалки. Например, слово «дашт» (поле, луг) я помню, потому что одного из наших коллег-нейрохирургов зовут Фархад Дашти. Стало быть, по-русски его фамилия была бы Луговой. Впрочем, стихи сами по себе — мнемоническая шпаргалка: рифма, размер. Программа изучения фарси включает в себя и затверживание классических бейтов. Без этого никак, ведь поэзия — не только великое прошлое персидской культуры, но и современный модус коммуникации. Вставлять цитаты из Фирдоуси, Хайяма или Хафиза в повседневную речь — обычная практика среди образованных иранцев; их цитируют телеведущие и депутаты меджлиса, чиновники и офисные работники. Это часть языка, без этого фарси непредставим. Так же как и без всех этих велеречивых, избыточно почтительных оборотов и фразеологизмов, тесно связанных с иранским этикетом «таароф». Бросая «ничего страшного» в ответ на извинение за какой-нибудь мелкий проступок, ты говоришь «фадайе саарет», что в дословном переводе означает «да будет это жертвой ради твоей головы». Фраза «фадат шам», означающая что-то вроде «готов пожертвовать собой ради тебя», употребляется в качестве ласково-фамильярного обращения или вместо слова «пожалуйста». «Фадат шам, подойди сюда». «Принеси мне стакан воды, фадат шам». А фраза «горбунет берам», означающая примерно то же самое, что «фадат шам», может быть использована вместо «спасибо» или «до свиданья». Когда приглашают кого-нибудь в гости, говорят: «Гадаметун руйе чешм» («Да пройдут ваши стопы по моим глазам»). На вопрос «Ничего, что я к вам спиной?» отвечают: «Гол пошт о ру надаре» («У цветка нет ни переда, ни зада»).

Но особый конфуз у горе-студента вроде меня вызывает фраза «габел надаре» («вас это недостойно»). Ты приходишь в гости, и перед тобой выставляют всевозможные «пиш-газа», то есть закуски. Но ты не можешь просто так взять что-то со стола, ведь ты мнишь себя искушенным в правилах иранского этикета. Указывая на блюдо с «кашк бадемджан», ты спрашиваешь, можно ли это попробовать. И в ответ слышишь: «Габел надаре». «Это блюдо вас недостойно». Что означает такой ответ? Видимо, по каким-то причинам хозяева не хотят, чтобы ты пробовал эту закуску. Тогда зачем было ставить на стол? Сидишь, ничего не понимая и уже почти обижаясь, пока тебе не объяснят, что «габел надаре» на самом деле означает «угощайся». В другой раз, рассчитываясь с таксистом-иранцем (практиковать язык с таксистами — любимый жанр), ты спрашиваешь, сколько ты ему должен, и он отвечает: «Габел надаре». Вот это да! Неужели он «угощает» тебя бесплатным проездом только за то, что учишь фарси и интересуешься иранской культурой? Ты, конечно, слыхал о восточной щедрости, но чтоб настолько… Спасибо, спасибо, горбунетун берам! Но, увы, ты снова сел в лужу. В данном случае «габел надаре» вовсе не означает, что тебя подвезли задарма. Нет, это всего лишь таароф, фигура медоточивой речи. Бесплатных проездов не бывает.

Чтобы разобраться во всех этих тонкостях, нужен надежный проводник. Информант, выражаясь языком лингвистов. Мой главный проводник — это Мехди. Благодаря ему я начинаю понимать разницу между письменным языком и устным. «Горосне хасти?»[218] — спрашиваю я у его дочери Элисы, и Мехди тотчас поправляет: в устной речи половина звуков проглатывается, и «горосне» превращается в «гошне». Часто встречающееся окончание существительных «ан» превращается в «ун»: не «баран» (дождь), а «барун»; не «джан» (дорогой-дорогая), а «джун». Кстати, те слова, в которых окончание «ан» означает множественное число, как правило, заимствованы из арабского. А Мехди — против арабского влияния. Он сторонник движения, ратующего за чистоту фарси и искоренение из персидского языка арабских слов. Можно предположить, что, если из фарси исключить весь лексикон, пришедший из арабского, язык сильно обеднеет. Но поборники чистоты фарси утверждают, что это не так: у каждого арабского слова есть исконно персидский эквивалент. В качестве приветствия следует говорить не «салям», а «доруд». Выражая благодарность, надо использовать не «мотешакеран» (производное от арабского «шукран»), а «мамнун» или «сапас». Когда поздравляешь кого-нибудь с днем рождения, употреблять не «тавалодет мубарак», а «задрузет шадбаш». «Вообще-то так говорят все образованные люди, — наставляет Мехди. — С арабизмами надо бороться, и, если уж ты учишь наш язык, учи как правильно». Это движение родилось не вчера и не позавчера. У его истоков стоит сам великий Фирдоуси. В его поэме «Шахнаме», одном из самых длинных произведений в истории литературы, нет ни одного арабского слова. Значит, можно обойтись и без арабского, если очень захотеть.

— А как ты относишься к словам, заимствованным из русского?

— Из русского? Ничего не имею против. Самовар, пирожки, дрожки… Что там еще? Мы вам дали «чемодан», а вы нам — «самовар». Нормальный обмен, по-моему. Ты пойми, я не против заимствований. Просто с арабами у нас свои счеты. Персидская цивилизация существовала тысячелетиями, когда никаких арабов еще в помине не было. А потом они пришли и навязали нам свою религию, письменность и все остальное. Если бы не арабы, у нас бы не было сейчас этой кровожадной Исламской Республики.

— Было бы что-то еще.

— Возможно. Вообще говоря, я ко всем религиям плохо отношусь, не только к исламу. Но уж если выбирать, я бы выбрал зороастризм. Ислам ужасен, иудаизм и христианство — тоже. А зороастризм незатейлив и поэтому чуть менее ужасен. У них там много всяких сложных церемоний и символов, но суть предельно проста: «Хорошие слова, хорошие поступки, хорошее поведение». Вот и все заповеди. Главное — это наша персидская религия, задолго до принудительной исламизации. В наше время от нее, по существу, остались только праздники. Но праздники отличные, я их очень люблю и с удовольствием отмечаю. Для меня они значат гораздо больше, чем всякие там аль-Адха и аль-Фитр[219]. Кстати, на следующей неделе будет осенний праздник Мехреган. Мы с Наргес собираемся сходить на концерт иранской классической музыки в Хантер-колледже. Пойдешь с нами?

Праздник осеннего равноденствия Мехреган, посвященный зороастрийскому божеству Митре, отмечается в третий день седьмого месяца по персидскому календарю. В этот день бог дружбы и справедливости Митра ниспослал людям братскую любовь, а верховный бог Ахура Мазда одарил щедрым урожаем, чтобы люди могли запасаться на зиму. При Сасанидах на Мехреган, считавшийся вторым по важности праздником после Навруза, назначались коронации. Дома украшались орнаментами из осенних цветов. Всюду астры и хризантемы, гранаты, яблоки, орехи, розовая вода, горки сушеного майорана. Другие символы праздника — зеркало, кайал[220] и курительница для благовоний (главное ритуальное благовоние — гармала). По зороастрийскому обычаю в полдень все члены семьи должны собраться перед зеркалом и, глядя в него, читать молитвы из «Хорде Авесты»[221]. Затем полагается выпить шербету, подвести глаза кайалом и осыпать друг друга смесью из семян лотоса, сливы и майорана. Так празднуют Мехреган последние из зороастрийцев Йезда и мумбайские парсы. А светские иранцы из Грейт-Нека, хоть и не читают из «Авесты», наряжаются во все лучшее и идут на концерт. Кажется, для них Мехреган имеет примерно такое же значение, как для советской интеллигенции и тех, кто эмигрировал из Советского Союза, — Старый Новый год. Бережно хранимое напоминание о том, что было давным-давно, в дореволюционное время.