Александр Стесин – Азиатская книга (страница 105)

стекающая по водостоку, — впадает в детство, и на поверхность всплывает случайная фраза или жест, а за ним — человек, безотказный Юра, с пятого класса служивший боксерским мешком для школьных альфа-самцов, а к десятому классу — их личным шофером; единственный русский сверстник, он был первым чикагским другом, хотя, по правде, дружба с Юрой была предлогом, а ночью снилась его сестра, но она была меня старше, носила стрижку каре, увлекалась Курехиным и художниками советского андеграунда, просвещала и нас, пару раз водила в кино, давала мне советы по части прически — жаль, что патлы, которые силился отрастить, сбились паклей, и тщетное «вскидывание челки» окружающие принимали за нервный тик… Я достаю телефон, захожу в соцсеть, ввожу ее имя, фамилию, и на фото седеющей женщины, щурящейся из-под приставленной ко лбу козырьком ладони, узнаю задний план: безлюдье Султанахмета, Голубая мечеть, дворец Топкапы… И даты совпадают с моими — с точностью до недели, так совпадают фоновые детали, что при желании можно себя убедить в том, что я — один из расплывчатых пассажиров на борту парохода, плывущего по Босфору, неузнаваем, как та, что на первом плане, как и все эти люди, гляжу по команде гида в пустоту за кадром, туда, где в солнечный день открывается вид на какую-то древнюю крепость, но теперь туман и почти ничего не видно.

ЧИТАЯ НАФИСИ В ГРЕЙТ-НЕКЕ

Мехреган

Вечер — время «ахбар». «Акбар?» — переспрашиваю, предполагая, что речь идет о вечернем намазе. Я ведь помню, что «акбар» означает «великий» и относится к Аллаху. Мусульманский символ веры, фраза, возвеличивающая Всевышнего. Ее произносят во время намаза, равно как и во всех остальных случаях жизни. Вероятно, в разговорной речи слово «акбар» метонимически заменяет слово «намаз». Гениальная догадка. Но, к сожалению, мимо. «Намаз — это у них там в Исламской Республике, — морщится Сима. — А у нас аХбар. „Хе“, а не „каф“, понимаешь?» «Ахбар» — это новости. Множественное число от «хабар». «Чи хабар?» — что нового?

Новости неутешительны. «Зан, зендеги, азади», — скандируют протестующие на улицах Исфахана, Шираза, Язда. «Женщина, жизнь, свобода». За кадром звучит протестный гимн «Барайе» — надрывная баллада, написанная в память о Махсе Амини, двадцатидвухлетней жертве полиции нравов. После того как песня разошлась по всему интернету, ее автор, двадцатипятилетний Шервин Хаджипур, был арестован. Потом его отпустили, но недавно песня «Барайе» получила специальный приз на церемонии «Грэмми», и теперь Хаджипуру снова грозит опасность.

Помнится, в 2005 году ферганский поэт в имейле нью-йоркскому другу резюмировал обстановку на улицах Андижана: «Сегодня спокойно, вчера — мятежи и казни». В 2022‐м мятежи и казни в городах Ирана не кончаются. А здесь, за океаном, в пригороде Нью-Йорка, известном в народе как Маленький Тегеран, у моих друзей развилась новостная зависимость. Как и у меня, начинающего каждое утро с просмотра телеграм-каналов. «Хейли телвизион набин»[211], — советует Санам, мать Мехди. Санам — единственная из всех присутствующих, кто не эмигрировал. Живет по полгода то здесь, то там. Здесь у нее старший сын, Мехди, внучки Элиса и Эмилия. Там — младшие сыновья и их семьи. К Наврузу она планирует вернуться в Тегеран. Уверена, что к тому моменту все уляжется, будет как раньше. Или еще жестче, чем раньше. Скорее всего, так. Жестче и жестче — это тоже константа. Вечное закручивание гаек. Женщина, жизнь, свобода.

— Нет, на этот раз все будет иначе, — торжественно произносит Мехди, — этот огонь не погаснет. Будет тлеть, а потом вспыхнет с новой силой. Есть такая персидская пословица: зола — жарче, чем пламя. Только на фарси это звучит гораздо красивее.

На фарси все звучит красивее, это я уже понял. Последние полгода я усердно учу этот язык, но уровень моих познаний пока что весьма невысок. Оценить по достоинству пословицу я не в состоянии. Помню только, что загораться — это «атиш герефтан». Бесконечная мука персидских сложных глаголов.

— Не будет ничего иначе, — говорит Сима. — Аятолла никуда не денется. Ведь ясно же, что этот режим просуществовал последние сорок лет только потому, что это всем выгодно. Для всего мира Иран — это «не мы». Жупел, всеобщий враг. Хорошо, когда там у руля какой-нибудь фанатик вроде Ахмадинежада. Чтобы можно было им всех пугать. Иначе как продавать оружие Израилю и суннитам? Плюс — санкции на экспорт нефти, тоже на руку…

— Да не в этом дело, — спорит Мохсен. — Дело в том, что половина населения Ирана искренне поддерживает эту власть и верит в ее вранье. «Если не муллы, то кто?» Хочется сказать: да кто угодно! Но преданных режиму не переубедишь. Чем в большем дерьме они живут, тем они преданней.

— Чи миги?[212] Эта половина населения никогда ничего не решает. Как и другая половина. Решают сильные мира сего. Спецслужбы. Они убрали Мосаддыка, единственного в Иране приличного политика за последние сто лет. И они же не дают убрать Хаменеи. Держат его в живых. Потому что всем выгодно.

— А по-моему, муллы прекрасно себя чувствуют и безо всякой поддержки со стороны иностранных спецслужб. Они сами себе спецслужба. Их власть — это сплав религии, силовых структур и нефтяной олигархии. Более прочной конструкции не придумать.

— Все равно им крышка, — настаивает Мехди. — Не сегодня, так завтра или послезавтра. Вон даш-Алекс у нас давно мечтает побывать в Тегеране. Я ему пообещал, что свожу его, как только муллы отправятся пить прохладную воду[213]. Мое обещание — залог того, что им скоро каюк. «Шахнаме» ахареш хош-э![214] Салямати![215]

В десять часов вечера, как обычно, Сима и Мохсен засобираются домой, а мы с Мехди останемся сидеть у нас на веранде, поднимая тосты за все хорошее и против всего плохого. «И как это в вас столько влезает?» — удивляется Мохсен. Они с Симой, поборники здорового образа жизни, лишнего не выпьют. А если и выпьют, все равно встанут в четыре часа утра заниматься спортом. Железные люди. Он сосудистый хирург, она нейробиолог. Оба — в отменной форме, следят за собой. Одеты с иголочки, как свойственно иранцам нашего поколения. Ослепительно красивая пара. Они запросто могли бы работать фотомоделями, а их дом, в котором всегда поддерживается идеальный порядок, можно фотографировать для каталога «Люксовый дизайн интерьеров». Детей у них нет. Причина или следствие? Как соотносится бездетность с их эталонным укладом жизни, где все — карьера, здоровье, дом, общение, культурные интересы — пребывает в непоколебимой гармонии и ни минуты не тратится попусту? В любом случае они, кажется, вполне счастливы.

Когда наш совместный досуг не занят поглощением вечерних «ахбар», Сима любит играть в «мафию», обсуждать книги, спорить, кто — русские или иранцы — изобрел самовар и салат оливье, рассказывать смешные истории из своего тегеранского детства, и это детство, школа и двор в ее пересказе выглядят абсолютно узнаваемыми. Жизнь, в которую не вернуться. Ее родители, как и родители Мохсена, до сих пор живут в Тегеране, но детям-эмигрантам туда нельзя. Дядя Мохсена — известный оппозиционер — недавно получил политическое убежище в Германии, и с тех пор отца Мохсена уже несколько раз вызывали на допросы. Всякий раз ему приходится объяснять им, что он, в отличие от брата, политикой не занимается.

— Вообще-то он довольно известный в Тегеране хирург. Может, поэтому его дергать дергают, но всерьез пока что не взялись. Хорошие хирурги на дороге не валяются. Если всех пересажать, кто тебя лечить будет?

— Но ведь эта бронь, насколько я понимаю, работает до поры до времени? — спрашивает нейрохирург Джек.

— Ты, как всегда, все правильно понял, — кивает Мохсен.

Джек — единственный в нашей компании урожденный американец. Родом из Алабамы. До того как поступить в мединститут, он окончил факультет литературоведения в Принстоне. Попросту говоря, он сверхчеловек. Мало того что нейрохирург высочайшего класса, так еще и эрудит, книгочей и полиглот, плюс — культурист с бицепсами как у Шварценеггера. Сверхчеловек, но при этом — в доску свой, весельчак-матерщинник. Джек — лучший друг Симы и ее неизменный напарник по исследованиям, соавтор всех ее статей. Вот уже несколько лет они вместе руководят лабораторией, изучающей нейрофизиологию сознания. Иногда кажется, что главный мужчина в жизни Симы — не Мохсен, а Джек, который, впрочем, тоже женат. Мохсен с Джеком вроде бы ладят, а вот Шелли, жена Джека, с Симой — не очень. Для полноты картины надо добавить, что Шелли — американка русского происхождения. Она, разумеется, тоже хирург.

Сверхчеловек Джек не владеет ни русским, ни фарси, зато неплохо знает латынь и чуть-чуть — древнегреческий, а в последнее время учит санскрит, так же усердно, как я — фарси.

— Привет, Алекс, как успехи в фарси?

— Отлично: читаю по слогам, как последний двоечник. А как поживает санскрит?

— Тоже неплохо: читаю бегло и ни хера не понимаю. Но я не сдаюсь, буду учить, пока не выучу.

— Зная тебя, я в этом ни на секунду не сомневаюсь.

Некоторое время назад Сима с Джеком внесли в нашу жизнь два новых проекта: «книжный клуб» и «писательский час». Для последнего у нас отведено время с шести до семи утра ежедневно. Мы встречаемся в зуме, и каждый работает над своим: Сима с Джеком пишут научные статьи и заявки на гранты, а я кропаю прозу по-русски. Книжный же клуб собирается от случая к случаю, в идеале — раз в месяц. Выбор книг эклектичен, как сам Джек: Сенека, Фрейд, Клариси Лиспектор… Но в последнее время выбирает не Джек, а Сима, и мы читаем иранских писательниц. Современная иранская литература прекрасна, а иранская литература, написанная женщинами, — особенно. От Симин Данешвар и Форуг Фаррохзад до Шахрнуш Парсипур, Зои Пирзад и моей любимой Голи Таракки. К счастью, все они переведены на английский, а некоторые и на русский. Недавно я тоже внес лепту в наш список для внеклассного чтения. В книжном клубе Евгении Власенко, на который я подписан с прошлого года, обсуждали документальный роман Азар Нафиси «Читая „Лолиту“ в Тегеране». Профессор литературы Нафиси пишет о том, возможно ли (и уместно ли) продолжать заниматься своим делом в условиях, когда все на глазах рушится и меняется навсегда. Почему бы этой замечательной, на редкость своевременной книге не перекочевать из одного book club в другой, из Тбилиси в пригород Нью-Йорка? В таком перемещении есть что-то духоподъемное и необходимое, особенно сейчас. Зан, зендеги, азади.