Александр Стенников – Саномания (страница 3)
– Парень, так и будешь стоять? – спросил он, – с такими «героями» не победить нам мировой империлизьм! А, матросик, не робей! Она, однако, сейчас уйдёт, возможно, навсегда, и глупо будет с твоей стороны её не догнать, – так и сказал, якорь ему в ведро! И пошёл своей дорогой, поливая пыльную тропинку жаждущей влагой из переполненных вёдер. Я же, взглянув на эти полные воды ведра, про себя отметил, – О, к удаче! – вдохнув полной грудью, и как крейсер, в десяти бальный шторм, рассекая волны, с небывалым волнением ринулся за незнакомкой следом. Будто шагнув с этого пригорка в кромешную пропасть…
– Господи! Мамочка моя родная! Что же это со мной? Ноги, в один миг совсем ватными стали, не слушаются, и сердце то шепчет, – хороший то какой, Господи! В бескозырке и тельняшке! Словно с неба свалился, будто из прошлой жизни! И что ж теперь, я так и уйду?! Догонит ли? А коли, нет? Ну и пусть, я же сильная, пусть – не судьба, не моё знать то… – так думала Лиза, лишь мельком взглянув на моряка с надписью «БАЛТИКА» на бескозырке. Мельком, а будто знала его всю жизнь. Медленно удаляясь, все думала про себя, – неужели вот так бывает, ещё там, у источника, пять минут назад, я и знать не знала, что есть он за свете белом, а вот только взгляд один, и душа кричит, радуется, плачет и неловко сожалеет, что не может себе позволить – скинув коромысло с плеч, повернуться и побежать к нему на встречу, обнять нежно, и так кричать на весь мир: – КАК ЖЕ ДОЛГО, Я ТЕБЯ ЖДАЛА!…
– Простите девушка, я такой неловкий, я домой, на побывку, и через пять дней уж обратно и вот…у меня нет слов сказать вам, но, вы так прелестны! Глядючи на вас, от волнения дышать трудно, – вымолвил я, словно между нами существовали какие-то давние и только нам одним известные, отношения, – разрешите проводить вас? Позвольте?,– я снял с её плеча коромысло с вёдрами,– можно я попью?,– пил из ведра, а вместо воды, будто пил её взгляд, таких же чистых и нежных оттенков молодой весны глаз, словно омываясь этой святой водой из источника.
Смешной какой! Догнал… Проводить… Конечно же – ДА, можно!,– думала Лиза, теперь уж не стесняясь, пока ОН пил воду, разглядывая во все глаза, высокого, широкоплечего, в бескозырке на самой макушке, со смешным, кудрявым чубом на лбу,– а что же скажет папенька,– продолжала переживать,– вот совсем чужой человек и в дом привела? Но, я же уже взрослая! Да они будут рады, он же оттуда, он же наш. – Лиза смотрела на него, как он жадно пьёт воду,
– Здесь за пригорком источник с замечательно вкусной водой. Отец мой не здоров, только её и пьёт, говорит, что вода эта святая.
– Спасибо за водицу, она и впрямь вкусная. Давай, подсоблю! Я, Илья…
Я, жил до флота в соседней деревне и про источник сей знаю, он и в правду святой, тут раньше и часовенка стояла и купели для омывания, только вот…порушено все…
Мы шли по деревне, мысли в голове путались, эмоции бросали то в жар, то в холод, от чего разговор не клеился.
– А тебя вот, не припомню, да и не похожа ты на наших, деревенских девчат…
– А я Елизавета. Мы не здешние. Смотрю у вас на бескозырке написано «БАЛТИКА», а мы, как раз там и жили, в Петрограде, папа профессор словесности, преподавал в духовной академии. А потом нас сюда, в Сибирь, как не благонадёжных… Отец, теперь учительствует в местной школе. Вы не представляете, как я соскучилась по всем всем, кто там остался! Как там наше море, Финский залив, как Петроград?
– Море штормит, залив волнуется, от чего иногда выходит из берегов, город укутан туманами и дождями, плачет и грустит о тебе…
– Спасибо Илюша!
– Только он теперь Ленинград.
– Да, разумеется. Ну вот, мы и пришли, это наш дом. Илья, вы не могли бы на минуту зайти к нам? Мои, будут чрезвычайно рады познакомиться с человеком из родных мест…
– Спасибо Лиза за приглашение! Конечно, зайду! С большим удовольствием!
«Наш ДОМ», сказала Лиза, но домом назвать развалившуюся хибару, язык не поворачивался. Это был старый, покосившийся, скорее всего когда-то заброшенный прежними хозяевами пятистеник. Ставни на двух окнах отвалились, на третьем висели в разные стороны, как уши у старого зайца. Порог весь прогнил, а крыша, казалось, вовсе вот-вот рухнет.
– Но в такой хате и жить-то опасно, неровен час развалится, и все на дно!
– Когда нас сюда привезли, два года назад, расселили в заброшенном амбаре, в котором когда-то хранилось зерно, благо было лето. А к осени, выделили сей дом. А мы, после амбара и этому рады, дай Бог не на долго. Надеемся, что сие «недоразумение» вскоре закончится и мы возвернемся в свою родную квартиру, в Петроград, что на Чёрной речке…
Дом состоял из кухни и одной комнаты. Кухня была светлой и просторной, пахло сыростью, вперемешку с запахом цветущей герани, и прохладой. Из комнаты слышались слова знакомого романса под гитару. Уже не молодой, но сильный мужской голос искусно переплетался с совсем казалось ещё молодым и звонким женским.
– Папенька, маменька, посмотрите, кого я вам привела!
Из комнаты вышли два улыбающихся, пожилых человека. Но увидев гостя, на их лицах вдруг появилось: недоумение, оцепенение и восхищение одновременно.
Лизавета подбежала к родителям, прихватила отца под ручку и представила их; – Мой папа, Данила Иванович и маменька Варвара Кузьминишна. Папа, мама, а это Илья, он из ПЕТРОГРАДА, домой на побывку, вот, водицу помог мне донести…
Они медленно подошли ко мне, рассматривая с ног до головы своими не верящими глазами. Затем, положив головы мне на грудь, обняли с двух сторон как самого дорогого и ожидаемого гостя, и тихо заплакали…
Затем мы обедали и обо всем разговаривали: шутили, смеялись, вспоминали. Я, что мог, рассказал: где служу, о любимых местах Ленинграда, посещаемые в дни увольнений, о его скверной погоде и о том, что всё-таки, хочу жить здесь, на Родине, в деревеньке в одну улицу, вокруг озера. При этом постоянно искушал себя, как бы вот не заметно для всех, лишний раз посмотреть и полюбоваться, как суетится Лизавета по кухне, помогая маме накрыть на стол, как достойно сидит за столом и какие красивые у неё руки…
– Каждый стремится к родному, к чему душа прикипела. Даже если это одна улица, вокруг озера, – продолжила разговор Варвара Кузминишна,– но мы привыкли к другим жизненным скоростям, к другим возможностям. Вот, к примеру, у Лизаньи хорошее образование, три языка знает: французский, испанский и английский. На фортепьяно играет, поёт хорошо, жаль только инструмент, там, дома остался…– и, она, на секунду задумалась…
– Здесь хорошо, мы не жалуемся, и люди добрые, и природа, но будто жизнь остановилась, и превратилась как в один нескончаемый день. Мы то, уж с Данилой Ивановичем отжили своё, много чего хорошего повидали. А вот вам молодым да красивым, крылья нужны, чтоб знания приумножить, да применить, где надо.
В разговоре, периодически возвращались к теме новой жизни; братоубийственной войне, коллективизации, страшного голода, который не жалея «косил» жителей и городов, и сел. Жестокой несправедливости новой власти, как к простому люду, так и к духовенству, к интеллигенции. Но каждый раз, кто ни – будь из нас, на полуслове тему обрывал, так как про все ЭТО, разговаривать было опасно. На какое-то время отвлекались, но раз за разом к этим разговорам опять возвращались. Данила Иваныч затронул самую больную в их семье историю: было у них, помимо Лизаветы ещё четыре старших сына, только в революцию, двое воевали за красных, а двое за белых, вот и погибли все, незнамо за что!.. Да как не знамо, каждый за свою Родину, каждый за свою Правду…
– Данила Иваныч, у меня к вам несколько духовных вопросов, можно?
– Извольте, только пойдёмте мил человек на свежий воздух, там для меня лавочку, сосед Петро смастерил, в тенёчке, под акацией. Мы присели на лавочку, солнышко уже немного перевалило за свой зенит и акация, действительно гасила жар его лучей.
– Данила Иваныч, мне двадцать два года, всю сознательну жизнь я прожил при Советах. Но, чем старше становлюсь, тем более явно вижу, всю несправедливость и жестокость этой власти. Скажите, кто в этом виноват, отчего так все вышло и как теперь бороться с этим ЗЛОМ?
– Во – первых, Илья, то, что Советская власть строит, их лозунги, идеи, может и не плохие, вот только люди, которые на верху, утеряли честь и достоинство. В наше время, честь определялась как благородство души и чистая совесть. А сейчас?! Но это только, во-первых. Каждый же из нас, очень уверенно может сказать, что все вокруг негодяи, которые во всем виноваты, только не я… Всегда ж мы ищем виновных, и в глобальных масштабах и тем более в личных бедах и неудачах. И мы страстно желаем, чтобы «эти виновники», понесли заслуженное наказание, что бы они страдали, как и мы страдаем, что бы они за все заплатили. Но и с другой стороны, у каждого, своя правда. Вернее, они думают точно так же, как и мы, у них просто своя правда, в которую они беззаветно верят. И пока мы ищем виновных, мы страдаем, потому как находим себя в роли жертвы. И пока мы не поймём, что наша душа, наше сердце, любовь, счастье, это только наша ответственность перед самим собой, и абсолютно никто не виноват в наших неудачах. Но, во все времена, к сожалению, было так; кто сильнее физически, кто у власти, у кого в руках оружие, всегда будут угнетать и побеждать. Что сейчас и происходит – диктатура пролетариата. Потому как, этот диктатор, без зазрения совести, убеждённо считает, что делает все правильно, и ни в коем случае, не считает себя, негодяем…