Александр Стенников – Саномания (страница 5)
Связи ж, тогда никакой! И предупредить, что еду не мог. Раз в год, ежели письмо дойдёт, так хорошо…
Дом был пуст. Отца милиция забрала, колоски на полях собирал, что остались после уборки урожая, считалось воровство. А какое воровство?! Если зима, и все снегом засыпет! А старший брат ещё до моей службы уехал куда-то, на заработки, да так и след простыл…
Послушал я маму, посмотрел на неё, стара стала и совсем без сил. От болезней всяких, от одиночества иссохла вся, да помалела. Дом весь прохудился, крыша течёт, в окна дует. И душа моя взвыла, и готова была взорваться миной морской! Как вот оставить её одну, без присмотру, ещё на целых полгода, дождётся ли? А ещё мысли о Лизавете и ноги к ней бегут… На какие такие части разорвать эти пять суток?! Полночи мы с мамой проговорили, вспоминали все… А с первыми петухами я уже латал крышу, утеплял окна и двери, поправлял забор вокруг дома. А к обеду, взял у соседа коня, и прямиком к источнику, как раз в то время, когда Лизавета за водицей ходит. Лиза сидела на лавочке у источника и плакала, увидев меня, соскочила и побежала на встречу. Остановившись в шаге от меня, скрестив руки на груди, прижала ладошки ближе к шее, словно хотела отгородиться от всего света. Она, смотрела мне в глаза, снизу вверх, а из глаз по щекам, беспрерывно катились крупные слезинки.
– Лизонька, что случилось? Кто тебя обидел?!
Она бросилась ко мне, прижавшись щекой к тельняшке, обняв обеими руками с силой, от чего стало ясно, что я единственный человек, который может её защитить, но от чего, от кого? Не переставая рыдать, Лиза, сквозь слезы, сбивчиво, стала рассказывать,– Они…ночью…сильный стук в дверь, так же как и в прошлый раз, в Петрограде… Военные, с ружьями… НКВД, все перевернули вверх дном… искали что-то… А потом папу увели, в чем был… в тапочках и даже не разрешили ни чего с собой… ни еды, и ни каких вещей… Илья, что же это такое?! Ведь папа хороший, он добрый, он слова плохого никому в жизни ни сказал, за что такие унижения, и несправедливость такая?! И мама сразу слегла, тихо так, только и промолвила, что не увидимся мы больше с Данилой Ивановичем… Мама, правду говорит, Илья? Что делать теперь?! Ежели так, то как теперь быть?! Как жить дальше?
– Лизонька, родная, я съезжу в район, и все узнаю про Данилу Ивановича, прям сейчас и поеду. А ты ступай к маме, и только не плач, будь сильной, маме твоей тепереча, сила твоя нужна. Ступай и будь с ней, отвлеки её от мыслей плохих. Нужно жить Лизонька, жить надо, наперекор всему! И постараться стать счастливой…
– Как хорошо, что ты есть… Илейка, мне тебя Бог послал… ОН, все знал, ещё вчера…
В районном НКВД со мной и разговаривать никто не стал, а только посоветовали грубо, удалиться восвояси, пока рядом с «этим батюшкой» к стенке не поставили. Якорь им в дышло! Так что Сано, скоро уж сорок лет как с тех событий, а только до сих пор о Даниле Иваныче, ни каких вестей…
– Деда Илья, а что значит, к стенке?
– К стенке Сано… расстреляли, значит Данилу Иваныча, без суда и следствия, как врага народа…
– Какой же он враг?!– закричал я на все озеро. В моей маленькой голове не вмещалось все, о чем рассказал Илья. Всем своим существом, я хотел принимать жизнь, если она такая. Мы шли к берегу, лодка мягко скользила по тихой воде, а я молча плакал…
– Не шторми Сано, якорь тебе за ногу! Не мороси! Жизнь продолжается, и за счастье порой нужно бороться. Наша любовь с Лизоветой, это совсем не жертва обстоятельств, а чувство, которое может победить, любые обстоятельства. В тот день, мы признались друг дружке, что полюбили… Я чувствовал, что любовь ЭТА, больше жизни и, что не имею права оставлять Лизоньку и её маму в таком состоянии ещё на полгода. Пообещав Лизавете, что никогда больше ей не придётся плакать, попросив благословения на брак у Варвары Кузминишны, взял у соседа телегу, погрузил их не великий скарб и перевёз к маме. Однако, всем вместе будет легче пережить зиму и дождаться моего возвращения. А на следующий же день, мы с Елизаветой Даниловной расписались в нашем сельском совете… стали мужем и женой, значит. Так что Сано, ежели есть в этой жизни чаво терять, значит есть ради чаво жить…
Придавленный новыми, доселе неизвестными чувствами, мыслями и каким-то не понятным волнением в нутрии себя, я ввалился в хату, будто нахлобученный сверху тяжелющим мешком.
– Сано, как хорошо-то, что пришёл вовремя, что не разошлись мы! Ты пока умойся, да ужинать будем, а я покедова, сбегаю, ненадолго к соседке Раисе-то, по делу надо, – торопясь промолвила Авдотья Алексеевна. И бабушка ушла, а Сано все сидел неподвижно как пришибленный всем услышанным. А с чем-то, ну совсем не соглашаясь…
– Вечер добрый, соседка! Рая, я готовила ужин, да так меня что-то к тебе и направило. Дело како у тебя ко мне, Раиса?
– Авдотья Алексеевна! Как я рада, что ты зашла! Дело, да дело у меня к тебе, сама собиралась все зайти, да закрутилась. Думала все про тебя. Помоги! Поделись своим опытом, вашего мирного сосуществования с внуком! Ну, никакого терпения уж с нашим Колюшкой! «Зубы выставлят», стал обидчивый до крайности, ни чего ему не скажи, сразу в слезы и бежит куда подальше. Хорошо деревня, далеко не убежит. Но как бы с собой чего не сотворил! Да ведь и не маленький уж, во второй класс нынче! А твой – то, Сано-то, …ласковый какой, давеча, я прям прослезилась…нечаянно подслушала из-за забора, как он тебя малинкой да клубничкой называл, зацеловывая в обе щеки, а потом сказал, – сахарочек ты мой сладенький… вот тут я и не сдержалась, так и села между грядок…
– Рая, мы ведь все в заботах, а на остально, времени не хватат. Ведь в торопях, все, да на бегу. Да и работа, будь она не ладна, все не переделам ее ни как. Из-за неё проклетущей ни чего вокруг и не видим, одна ток мо спешка! Раздражат, что члены семьи не как не успевают за нами, вот и получают от нас «не любви», по полной. Все ж от нас…как мы к ним, то к нам и возвращатся! К примеру, скажи, как ты обращашься к детям, когда хошь, чтоб они выполнили каку-то работу?
– Обыкновенно, Дуня, а как-то я это делаю неправильно?
– Думаю, что неверно… Рая, это выглядит так:– Коля, я хочу тебя ЗАСТАВИТЬ сделать то-то и то-то… Само слово «заставлю» выражат у него протест, сопротивление, и не желание, чтоб его принуждали по мимо его воли. Отсюда и защита в виде, как ты говоришь «выставления зубов». Рая, а попросить, к примеру, ни как нельзя?
– Ой, Алексеевна, спасибо! Я и не замечала, что так говорю, неужели, правда так говорю?!
– И не только детям, сколько раз слыхала, как ты и мужу своему, Александру Кузьмичу так же молвила! Лааасковая, ты…
– Авдотья Алексеевна, а иной раз Коля-то упрется, – не буду делать, не умею, не понимаю, не хочу, вот, отговорки всякие мне! И что тогда, тоже заставлять не нужно, упрашивать его что ль?!
– Раисааа, а ты что ль в армии? «Не можешь – научим, не хочешь – давай по уставу»! Так что ль? Дети наши, пока что Слава Богу присяги не принимали!
– А как, Дуня? Или вот, те же школьные домашние задания, быват тупит, не понимат, я ему и так, и так, со всех сторон задачку разжую, а он в слезы, нервничат, – не пойду боле в школу, – кричит! Думаш у меня терпенье без конца?! В такой момент, самой взорваться хочется!
– Разговаривать с детьми нужно спокойно, криком тут не помочь, а только на равных, не обижать, не оскорблять. Дать понять, что каки-то дела по дому; учеба в школе, это их ответственность и не работа это вовсе, а их личное послушание перед Богом, родителями и самим собой, и за них это ни кто делать не будет. И сама, Раиса, не принимай близко к сердцу, отойди от этих дел, дай детям самостоятельность… Не ты ж двойку в школе получишь, это Колин будет позор…
Помню, только-только, мои-то уехали в Казахстан, Санушке три годика было. Переживал он шибко, скучал все, плакал да капризничал. Да и время так совпало, когда у детей включается; «хочу, не хочу», «буду, не буду». Вот я тогда намаялась с ним, жалела уж, что оставила его с собой. А с ним-то никакого сладу, ни работы, ни уйти от него куда, ни оставить одного. А чтоб уговорить его на что-то, так целая беда, иногда как ты говоришь – хоть в прорубь головой! И вот однажды, по каким-то срочным делам, с горем пополам, уж под вечер, вышли из дому, и только за калитку, а Санушко мой, опять заортачился,– не пойду,– и все тут! Я и уговорами, и угрозами, пыталась силой за руку, а он упёрся, плачет, и ни в какую! Тогда я, махнув рукой, бросила его у ворот и ушла, спрятавшись в заулок. А он, маленький, того пуще плачет, по сторонам в потёмках смотрит, меня ищет. И так мне стало стыдно за свою беспомощность, и така боль резанула по душе, словно полруки себе отрубила! Упала перед ним на колени, обняла в охапку, да оба так и ревели долго. В тот самый момент и дала себе зарок, что никогда больше так не поступлю! И жить, впредь, буду так терпеливо, так осторожно, чтобы для внука моего, каждый день был интересным, поучительным, а не так, как мне удобно…
Стала придумывать всяко – разно, с самого утра и весь день, все в виде игры: работать, одеваться, засыпать. А сколько мы с ним разговариваем, он же растёт! У него ж вопросов вагон и маленька тележка! Иной раз, на какой вопрос и не знаш, что и ответить, приходится два три дня подумать…