Александр Старостин – Адмирал Вселенной (страница 23)
«Наверное, ни одна профессия так не расставляет работников по их истинной цене, как летная. И то, что в Киеве царили такие сильные конструкторы, как Томашевич и Железняков, и летун Яковчук, справедливо, — думал он. — И зря я позволял своему отроческому самолюбию отравлять собственную кровь. В этой профессии в самом деле все распределяется по совести. Экзамен на авиационного человека — Коктебель. Но даже путь на этот экзамен усыпан не розами».
Королев откинул одеяло, включил свет, и его руки и ноги задвигались, как будто он очутился в ледяной воде и двигаться, хочешь или не хочешь, надо.
Улицы пустынны. Все окна еще темные. Но автобусы уже ходят. Вон гремит по булыжной мостовой высокий желтый «лейленд», шофер сидит справа, по-английски. Надо пробежаться, чтобы потом не совершать на остановке бега на месте. Теперь до Павелецкого вокзала можно и вздремнуть.
Деревянный серо-зеленый вагон дачного поезда с маленькими окнами, разделенными крестом переплетов внутри, был грязен и просматривался во всю длину. Королев огляделся и увидел в уголке поднятые руки — это планеристы. Он подошел, поздоровался и сел. Напротив расположился Сергей Люшин, тоже студент МВТУ, голубоглазый и очень спокойный, с тем неуловимым отпечатком мужественности, который накладывает на лица знакомство с небом. Он успел выстроить уже три планера, и Королев поглядывал на него почтительно.
— А как ты стал летать? — спросил его парень с синяком на лбу.
Люшин зевнул и сказал:
— Очень просто.
— А как ты прошел медицинскую комиссию?
— Никак не проходил.
— Ведь у тебя что-то с левой рукой.
— Атрофия дельтовидной мышцы после полиомиелита.
Королеву вопросы парня с синяком показались несколько бестактными. Он повернулся к замороженному окну и приложил к стеклу свою ладонь. Отнял. Получилась прозрачная пятерня. Раздался свисток. Поезд тронулся.
— Ведь тебе сама судьба запретила летать.
Люшин улыбнулся.
— Ну и что с того, что запретила? Я ее обманул. Я делал планеры в арцеуловском кружке «Парящий полет», а сам, конечно, не летал. В Коктебеле я был как конструктор.
Королев заинтересовался.
— Ну, а нам назначили инструктором Карла Михайловича Венслава, — продолжал Люшин. — Он никого не знал, но знал, что я бывал в Коктебеле. Как-то я возьми и скажи ему:
«Хотелось бы полетать на своем планере».
«Пожалуйста».
Я предполагал, что меня запустят, как бумажного голубя, на малую высоту и этим все кончится. Но вышло иначе. Он кликнул стартовую команду — двадцать человек. И все мы двинулись на вершину горы.
«Вы летали до этого?» — спросил он меня на всякий случай.
«Летал».
Я и в самом деле летал в Коктебеле. То есть я сидел в кабине, а мой планер тянули за веревки, как воздушного змея. Если получался крен, то бегущие подтягивали нужную из трех веревок.
Забрались мы на горку. Стали растягивать амортизатор. Мне ничего не оставалось, как, сидя в кабине, молчать. Я взял рули нейтрально, проверил привязные ремни, а резину все тянут и тянут. Фюзеляж стал чуточку потрескивать. Я глянул перед собой — бесконечность. А команды «пуск» все еще нет. Наконец — команда, хвост отпустили, и я ударился затылком о спинку сиденья и как глотнул воздуха, так и не мог выдохнуть, словно очутился под водой. Чувствую — лечу. Глянул вперед и выбрал себе ориентир — корову. Но корову куда-то уводит в сторону, и горизонт наклоняется. Я глянул на рули — нейтрально, а меня тянет обок.
Попробовал слегка парировать крен — корова замедлила свое движение, остановилась. Горизонт выровнялся. Но, разумеется, я полета не ощутил. Глянул за борт — до земли метров восемь, нос планера направлен вниз. Я взял ручку на себя — это сработал инстинкт; я боялся повредить нос, Планер проваливается, я чувствую удар и шорох снега, весь фюзеляж в снегу, и кабина полна.
«Жив. И кажется, планер не сломал, — подумал я. — Треска не было слышно».
Оглянулся — далеко на горке темнеют фигурки стартовой команды, и по ослепительному снегу ко мне идет гнедой мерин — едут ко мне забирать планер.
«Что ж теперь мне скажет Карл Михайлович? — думаю я. — Допустил какую-то грубую ошибку, а не пойму, в чем она».
«Сразу видно, что летал в Коктебеле, — сказал он. — Не успел взлететь, а сразу вдоль склона ищешь восходящий поток. Но зачем же вы взяли ручку на себя? Вы потеряли скорость, и планер спарашютировал. Ну-ка, снова то же самое, без коктебельских штучек и покажите мне настоящую посадку. Штурвал на себя только у самой земли».
Второй раз я уже не волновался. Очутившись в кабине, я заметил, что при нейтральном положении ручки элероны отклонены. Поэтому-то меня и повело в сторону. Я поставил ручку боком, поглядел на элероны — нормально.
Второй раз посадил планер более-менее сносно. «Ну, вот и молодец», — сказал Карл Михайлович.
И только в поезде я сознался:
«Простите. Я соврал. Не летал я до этого».
«Ну, на самолете-то летал?»
«Летал».
«А чем отличается техника пилотирования? Те же ручки и педали. Сколько раз летал-то?»
«Два раза».
«Ну и порядок. Там ведь все то же».
«Я летал пассажиром».
— А ведь мог расшибиться, — сказал парень с синяком.
— Мог бы, — просто сказал Люшин.
Прозрачная пятерня на стекле покрылась ледяными кристаллами и вспыхивала от проносящихся мимо огней то зеленым, то красным.
— Все немцы, — сказал Королев.
Все засмеялись, а парень с синяком стыдливо прикрыл лоб ладонью.
— В самом деле немцы, черт бы их побрал. Они всякую ерунду доведут до крайности. А как ты догадался? Ведь тебя тогда не было рядом.
— Синяк очень аккуратный: соответствует передней стойке «Пегаса».
— Да, этот немецкий подарок не прощает грубой посадки. Воистину учебный планер. Дешевый, обтянут полотном, изволь полотно мазать крахмалом, чтоб была у него подъемная сила и эта дурацкая стойка. Ведь на лекарства больше истратишь, чем на крахмал и вообще на весь планер. Но теперь я везу с собой кое-что. Мы обманем немцев!
Парень с синяком вытащил из чемоданчика каску времен империалистической войны. Он вытряхнул из нее бутерброды и надел на себя.
Он рассказывал известные всем вещи, но слушать его было приятно.
Планеристы всегда собирались в последнем вагоне, потому что от Горок нужно идти назад в Белеутово к «штабу», к избе дяди Вани Потатуева. У него, авиационного мецената, можно попить чаю и обогреться.
Рядом со штабом возвышался ангар на три планера: в нем хранились «Пегас» — подарок немецких планеристов, «Закавказец» Чесалова и «Мастяжарт» Люшина и Толстых. Экзотическое слово «Мастяжарт» переводилось на русский язык «Мастерские тяжелой артиллерии». В них планер строился.
Планеристы высыпали из вагона и бодрой походкой двинулись в штаб. Так начиналось воскресенье…
«А завтра понедельник, — думал Королев. — С утра на работу, на завод. Не очень я люблю завод. Проектировать и вычерчивать турель для пулемета — это скучно. Ведь нельзя жить просто так, надо с увлечением».
Но сквозь все эти не очень веселые мысли о пулеметной турели сверкал голубыми гранями сказочный Коктебель.
«ПАРЯЩИЙ ПОЛЕТ»
Часть своего отпуска Королев провел в Алупке с Лялей Винцентини. Он совсем отвык от беззаботной жизни, и ему вначале казалось странным, что он способен, лежа на горячем песке, пересыпать камешки из ладони в ладонь, или часами слушать рокот волн, или глядеть кинофильм с драками и стрельбой.
Но потом он стал находить в этом Удовольствие. И думал: «Неужели я не могу жить, как все Нормальные люди? Поселиться бы на берегу моря, развести виноградник, нарожать детей, собрать библиотеку и купить граммофон».
Но стоило Ляле куда-нибудь отойти, и он поражался, как это он мог минуту назад бездумно играть сам с собой в камешки.
Из Алупки он поехал в Коктебель на планерные состязания.
От Феодосии ехал в тряской телеге, и пребывал во власти недавних воспоминаний, и думал о зыбкости настоящего.
— О чем задумался? — спросил его загорелый возница: хотел вступить в разговор.
_— Так, ни о чем. Где Узун-Сырт?
— Вон!
— Скучная картина, — пробормотал Королев.
— Что ж может быть скучнее? — заговорил возница. — Пыль одна да камень.