Александр Стаматин – Экспат (страница 11)
— Типа этого, — кивнул Эрнест на голопанель над стойкой.
— Угу. Только на всю стену. В результате — стен даже толком и не видно из–за засветки.
— Знаешь, я люблю и бары, которые кичатся современностью. Ну знаешь — неон, тьма, если есть блок сопряжения — можешь попробовать блюда в симуляции при выборе. Но гармоничности они редко достигают.
— Господи, как ты с такими заумными фразами выжил в армии?
— Имел позывной «Умник» и стенгазету, — абсолютно честно ответил Эрнест, но вызвал у девушки смешок. — Я серьёзно. «Достижения сто тринадцатой роты в экологическом дозоре.» Представляешь? За неделю до этого авиация выбомбила ущелье, но приехал местный бургомистр и начал гундосить, мол, это был уникальный памятник природы, парк–заповедник для всего округа. Ну нас и заставили с лопатами высаживать деревья, пока чёртовы джосеры улепетывали.
— И каково тебе — видеть их повсюду?
— Пока непривычно. Но как я слышал, тут они поспокойнее своих кочевых сородичей.
— Могу тебя заверить — это так. У них даже под постоянной угрозой геноцида появилась новая каста. Может, сходим, покурим на улицу? Хочется подышать холодом.
Глава 1.4. Часть вторая
— Агнетт, Агнетт. А я‑то думал, приличные родители…
Девушка закатила глаза и извлекла откуда–то изящную маленькую папку. Портсигар, длинный и тонкий мундштук. Процесс сбора курительной принадлежности (мундштук–фильтр–папироса) напомнил ему сборку полирежимки и он улыбнулся. Агнетт почувствовала взгляд и впервые за вечер тепло улыбнулась, и не в ответ на шутку. Или удачный удар. А просто так. Это было необычно.
Эрнест попросил у бармена знак «Занято», а в залог оставил новую (и опять–таки початую) бутылку. За это время рыжая накинула уже знакомые по дирижаблю пальто и маленький рюкзак. Они вышли, по дороге принимая комплименты за удары. Причём все озвучившие одобрение сходились во мнении, что бутылка апероля сыграла решающую роль в кабацкой драке.
Кроме них, никто не решился курить снаружи, и уже выйдя, свежеиспеченный барный хулиган/безопасник/хартиец понял, почему. Стоял крепкий мороз, и безо всякого табака у пары изо рта валил густой пар. Тротуар и дорога были покрыты густой изморозью. А у рыжей начинали краснеть щёки, чуть пониже острых скул.
— Вот уж не думал, что посреди пустыни ночью может быть так холодно, — проворчал Эрнест, закуривая трубку.
— А ведь это ещё конец зимы, — выпустила сизеватое кольцо дыма Агнетт. — А вот когда лето, то ооох. Перепады температуры куда более резкие и крупные. Днём можно спокойно ходить в бикини, но ночью — не меньше, чем в свитере.
— Я бы посмотрел на это зрелище.
— О да, мой шерстяной свитер — зависть женской половины города.
Они синхронно фыркнули. На улице почти не было прохожих и машин. Хотя сверху, на эшелонах, машин было много, тут, на уровне земли царила тишина. Лишь где–то сверху вдалеке выли двигатели. Некоторое время они курили. Молча, просто любуясь видом ночного Нового Города, возвышающегося над Старым. В какой–то момент Эрнест почувствовал, что его взяли под руку. Противиться не стал.
— Может ну его, этот бар? — услышал он тихий вопрос. И решительно ответил:
— Ну уж нет. Теперь я просто обязан выпытать у тебя, где же ты научилась бить людей по голове бутылками.
— Эй!
Тычок в бок, хохот и — они снова в баре. Не под руку, но активно болтающие друг с другом. В помещении жизнь продолжала бить ключом. Четверо упившихся вусмерть парней (по виду — студентов) пытались вытащить из подвала пятого, беспомощно болтающего конечностями и головой. На верхней ступеньке замыкающая пара разъехалась в стороны, сотворив воздушный шпагат. Бар охватил вой проснувшегося «раненого бойца». Вздохнув, один из вышибал отогнал «носильщиков», поднял под руки всё ещё матерящегося студента и прислонил к стенке. Его товарищи либо скатились вниз, либо кое–как поднялись на верхнюю ступень и истерично хохотали.
— Кое–что мне это напоминает, — шепнула в ухо рыжая, обдав Эрнеста ароматом аперитива и малиновых духов.
Уже за столиком Агнетт рассказала, как в шестнадцать она пошла добывать «репортаж» о подпольных боях, и едва отбилась от букмекеров, принявших её за новую проститутку (по совпадению — тоже рыжую, но с ещё более резким характером). Когда–то тогда она и ударила в первый раз бутылкой. В тот раз — из–под шампанского.
— Из–под шампанского или с шампанским?
— О, я знаю разницу, поверь. Так вот, там был боец, который три раза падал в нокдаун, но умудрился нокаутировать противника. И он точно так же, как эти парни, стоял на четвереньках, блевал и в перерывах — истерично хохотал.
В ответ Эрнесту пришлось поведать историю, как его в незнакомом месте постоянно пытаются ограбить. Город был лишь девятым, даже не юбилейным, в списке. Правда, пришлось умолчать, что пару раз приходилось уйти без ценностей и денег. И едва живым. Вышло куда менее драматично. Но оно и к лучшему — драмы сегодня было и так много.
Разговор сам по себе разогнался и не думал останавливаться. Они перескакивали с одного забавного случая на другой. Задевали современный и старый кинематограф, не сошлись в отношении к театральным видам искусств. Начали ожесточённо спорить, закидывая друг друга аргументами и срываясь на прикрикивание. И только через пятнадцать минут не без чужой помощи поняли, что Эрнест имел в виду линейку кинетических пистолетов «Хауэр», а Агнетт — роли некоего древнего актера синемы.
В общем, бутылка апероля медленно, но верно, опустошалась, а разговор смещался в целом в сторону города.
— Хотела бы я жить в Старом Городе, — вздохнула рыжая. — Но квартиру дали мне в Новом, вот так ирония.
— А ты когда–нибудь видела «внутрянку»? Жить в ней удовольствие не для всех, прямо скажу.
— Ты в ней жил, чтобы так говорить? — нахохлилась собеседница.
— Живу, почему же.
— И сколько?
Эрнест взглянул на часы. Час ночи.
— Целых двенадцать часов. Почти целая жизнь.
Двойной взрыв смеха. Дать подкурить в дымину пьяному мужику, подошедшему за огоньком. Спокойно, с улыбкой выслушать его искренние и удивительно чистые комплименты Агнетт. Отсалютовать рюмкой, улыбнуться, выпить.
— Ты напрягся, — сощурилась рыжая.
— Инстинкты, что поделать.
Вздох.
— Ты не думал, что поймал ПТСР?
— Отчего же, думал. Стараюсь контролировать себя. И судя по тому, что это замечаешь только ты (а ты весьма внимательная девушка, этого не отнять) — это у меня выходит.
— Надо тебя будет регулярно напаивать. Пьяным ты перестаешь говорить этими своими рублеными фразочками, и сильнее похож на нормального человека.
— Это мне говорит социальный антрополог?
— Эй, я могу и обидеться!
— А я думал, совершишь камлание над синими камнями, и у меня отвалится что–нибудь.
— О, смотрю, ты заметил местную особенность?
— Не понял.
— Камни посреди площадей и скверов. Не понял?.. Местные, «Хозяева», почитают две вещи превыше всего. Камни и воду. Остальное: звёзды, луны, метеоры — сильно слабее. Вода для них — символ жизни и мира живых. Камни — мир мёртвых, где все они рано или поздно окажутся.
— Не понял, причём тут камни на площадях. Они поклоняются смерти?
— Нет, нет, ты не дослушал. Те, что лежат на площадях, состоят из специфичного минерала, который меняет цвет. С коричнево–красного на насыщенный синий во время дождя и на некоторое время после. А синий…
— Священный цвет, угадал?
— Да. Эта дуалистичность камня для них — как связь с загробным миром и напоминание о том, что жизнь занимает всего лишь мгновение на мёртвом камне. Я не перебрала?
— С аперитивом — чуть–чуть. А вот с терминами — не очень. Не забывай, у меня хоть и оквадраченные армией, но гуманитарные мозги. Уж дуализм от архаизма могу отличить.
Разговор свернул куда–то в сторону общегуманитарных знаний, а тем временем «Грязный Гарри» затихал.
Дело в том, что бар работал до середины ночи. Но впереди была рабочая неделя, и люди потихоньку начали разбредаться по домам. Первыми давно ушли старики, чувствовавшие в кипении бара ритм жизни. Потом упорхнули «белые воротнички», за ними — «синие», и вовсю расходились шумными компаниями работяги с регулярных и иррегулярных работ. Оставалась только очень шумная молодежь, к которой (формально) принадлежали и они с Агнетт. Но, пожалуй, что–то придется оставить или утащить с собой. А бутылку — закинуть в рюкзак.
— Знаешь что, давай наконец–то обменяемся номерами коммуникаторов, — подала голос рыжая. — Ты не мог получить работу без карты хартиста, значит и чип тебе выдали.
— Выдали. Записывай… — Эрнест спокойно надиктовал номер, дождался звонка. Принять, поёрничать в трубку. Заслужить укоризненное выражение лица Агнетт, сбросить. Записать её в «контактные данные». Вздохнуть: — Кажется, пора расходиться.
— Пора, — уныло согласилась рыжая, но оживилась: — Но сначала давай допьём рюмки и подымим на свежем воздухе.
Они опрокинули в себя кордиалы, и Агнетт пошла к стойке, относить посуду. А. Н. упаковал бутылку в свой рюкзак и принялся набивать заранее трубку. Он заканчивал утрамбовывать табак, когда малиновый аромат вперемешку с духом апероля возвестил о возвращении рыжей. Прежде, чем ледяные ладони закрыли глаза.
— Угадай, кто?
— Агнетт Рыжая, леди болота, хранительница убойной бутылки аперитива.