Александр Спиридович – Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг. (страница 75)
31 августа я был приглашен к прощальному высочайшему завтраку. Я был в парадной форме. За завтраком была вся царская семья. Завтракали в палатке, в саду. Вот меню того памятного для меня завтрака. На толстой бумаге, в восьмую долю листа, украшенной золотым государственным гербом, отлитографировано рукописью:
«ЗАВТРАК
Суп-похлебка.
Пирожки.
Сиги на белом вине и раки с рисом.
Левашники с яблоками.
Слива».
За завтраком я встретился дважды глазами с императрицей. Она потупила взор. То же невольно сделал и я. После завтрака я прощался с великими княжнами и с наследником. Они, смеясь, говорили про Ялту. Я звал их приезжать скорее туда. Мне было сказано, что ее величество еще не прощается со мною, а примет меня в Царском Селе. К его же величеству я должен был явиться в 4 часа дня.
В назначенный час я был во дворце. В парадной форме, камердинер его величества пригласил меня в кабинет государя. Я вошел, волнуясь. Государь стоял около письменного стола. Подав мне руку, государь поздравил еще раз с назначением.
«Как бы я хотел быть на вашем месте и ехать в Ялту», — сказал государь, улыбаясь.
Государь стал перебирать все десять лет моей службы при нем, в Царском Селе. Это была простая, задушевная беседа воспоминаний… Поблагодарив несколько раз за службу, государь подал руку. Я преклонил колено и прильнул к ней. Государь поднял меня за локоть и, взяв со стола большой свой фотографический портрет с подписью, подал мне его со словами: «Это вам на память о службе при мне».
Едва я вышел за дверь, как генерал Воейков, с присущим ему шармом, отобрал от меня портрет, сказав, что его сейчас привезут ко мне домой. Через полчаса ко мне в гостиницу явился гоффурьер с большим футляром. В нем находился пожалованный мне его величеством портрет, но вложенный в великолепную раму серого птичьего глаза с серебряной отделкой. Императорская корона украшала раму сверху. Четыре венка с концами в стиле ампир были по углам, а два двуглавых орла украшали ее по сторонам. То была последняя и самая дорогая для меня награда за всю мою двадцатипятилетнюю службу царю и Родине при империи.
В тот же день я уехал в Царское Село сдавать должность. Там же я должен был распрощаться окончательно с генералом Воейковым.
Проехать в Киев и представиться императрице Марии Федоровне мне, по обстоятельствам военного времени, не удалось. Я увидел вдовствующую императрицу уже после революции, в Крыму, и тогда просил у ее величества извинения, что не мог представиться в 1916 году.
В Царском Селе я сдал должность полковнику Невдахову. Донесли рапортами дворцовому коменданту, явились ему. Формально все было кончено.
Через несколько дней меня приняла вернувшаяся из Могилева императрица Александра Федоровна. Я был приглашен в Александровский дворец. Мне пришлось довольно долго ждать, так как царица принимала нового обер-прокурора Синода. Видимо, государыня заговорилась с ним.
Меня попросили в гостиную ее величества. Государыня стояла, сложив руки у талии. Она казалась очень усталой. Улыбнувшись и сжав губы, государыня подала руку с легким поклоном головы.
Она обратилась ко мне с несколькими фразами относительно Ялты. Вспомнила несколько дам ялтинских, принимавших участие в благотворительном базаре. Попросила меня не беспокоить жену генерала Думбадзе с выселением из казенной квартиры, где лежит больной генерал. Я успокоил ее величество, что подыщу себе квартиру, и думаю, что министерство не откажет мне в деньгах. Потом царица стала кланяться и подала мне руку. Я поцеловал руку, царица направилась к двери. Я вышел.
Какая странная женщина, думал я по дороге домой. Ни слова благодарности за десятилетнюю службу по охране ее супруга, ее сына, а за охрану [ее подруги] Ани в Крыму в письме благодарила моих людей. Странная, но, безусловно, хорошей души человек.
Позже генерал Воейков писал мне: «Когда заходила речь о вашей деятельности, царица всегда лично мне выражала полное к Вам доверие и благорасположение, но в одном вопросе была против моего постоянного ходатайства перед его величеством — о назначении Вас петроградским градоначальником».
И действительно, 22 сентября того же года в письме государю царица пишет между прочим: «Протопопов ищет заместителя Оболенскому, так как это более чем необходимо. Он было наметил Спиридовича, я сказала, что нет, что мы с тобой это обсудили еще раньше и нашли, что он больше подходит для Ялты, чем для столицы».
Прощальной аудиенцией у царицы как бы ставился последний штрих на моей службе в царской охране. Десять с половиной лет я мог с успехом выполнять возложенную на меня почетную обязанность только благодаря моим подчиненным и моим начальникам. Первыми у меня были младшие чины охраны, то есть запасные унтер-офицеры армии, гвардии и флота, и жандармские офицеры: полковники Эвальд-Измайлов, Управин, Невдахов, Озеровский. Таких подчиненных, по их редкостно хорошим служебным и нравственным качествам, могла дать только русская императорская армия.
Моими начальниками были: министр императорского двора граф Фредерикс, как главный начальник охраны его величества (1906–1916), и дворцовые коменданты, генералы: Трепов (1906–1907), Дедюлин (1907–1913) и Воейков (1913–1916). Эти столь разные по характеру и по уму четыре человека были по отношению ко мне настолько хорошими начальниками, что я затрудняюсь сказать, который из них был лучше.
Все они своим доверием, своею поддержкою, своими поощрениями лишь помогали нам свято и толково исполнять наш долг.
Наконец, я распрощался и с генералом Воейковым. Мы были связаны только службой. Но эта служба спаяла нас, и я унес о нем самые лучшие воспоминания как о человеке и начальнике.
Глава 22
Той осенью общественно-политические круги столицы были в большом волнении. Батюшинская комиссия (контрразведка Северо-Западного фронта и комиссия по борьбе со спекуляцией) арестовала за спекуляцию банкира Рубинштейна, известного всем под именем Мити Р., а Департамент полиции, его директор Климович арестовал Ф. Манасевича-Мануйлова. Это были два события, о которых говорил и спорил весь Петроград. Оба арестованных дружили с Распутиным. Рубинштейн давал деньги на благотворительные учреждения А. А. Вырубовой и говорил о том направо и налево. Задавал приемы, вел крупные дела.
Мануйлов состоял в распоряжении Штюрмера и исполнял обязанности начальника личной охраны Распутина; прославился в деле Ржевского — Хвостова. Дела двух арестованных как-то странно сплелись в один клубок с именами Распутина и Вырубовой, что увеличивало сенсацию. Догадкам и предположениям не было конца. Особенно интриговал всех арест Мануйлова. Директор Департамента полиции Климович, ставленник Алексея Хвостова, как бы продолжал политику интриг своего провалившегося с таким треском патрона. Ухаживая подобострастно за старцем и Вырубовой, Климович, в сущности, интриговал против них, направляя свои удары на их друзей: на Штюрмера и Мануйлова. Воспользовавшись отсутствием Распутина, он подстроил арест Мануйлова, которого своим непротивлением как бы предал Штюрмер. По плану Климовича, Хвостов, родственник уволенного Алексея Хвостова, договорился о каком-то деле за известный гонорар. Хвостов принес Мануйлову на квартиру несколько тысяч рублей, пронумеровав бумажки. Сделка состоялась. Но как только Хвостов вышел из квартиры Мануйлова, туда поднялась сидевшая в засаде полиция. Произведя обыск, нашли помеченные деньги, составили протокол и арестовали Мануйлова. Дальше пошли показания Хвостова и т. д.
Так был разыгран классический пример провокации для любой полицейской хрестоматии. Штюрмер понял, что арестом его чиновника «за взятку» били рикошетом по нему, и ополчился еще более на Климовича, от которого вообще уже давно хотел отделаться. Мануйлова хватил удар, а Климовичу пришлось расстаться с Департаментом полиции после убийственного доклада государю Штюрмера. Климович ушел, но ушел в Сенат, который ему в свое время был обеспечен, лишь бы он согласился быть при Алексее Хвостове директором. Но Мануйлов был тесно связан с Распутиным, был своим человеком в нескольких газетных редакциях, хорош с артистическим (хотя и не первой марки) миром, а главное, уже двадцать лет был чиновником Министерства внутренних дел и носил Владимира в петлице, который действительно заслужил и за что офицера армии наградили бы Георгиевским крестом. Не мудрено, что об аресте Мануйлова говорили все и вся и вовсю. Скромный по уму, хотя и хитрый, Климович не соображал, что скандалом с Мануйловым он прежде всего подрубал тот сук, на котором сам сидел. Своим не по разуму усердием он уже нанес вред правительству, поддерживая некогда в Москве группу правых террористов, а позже он также навредил и Белому движению, при Врангеле, будучи одурачен большевиками с их «трестами»[107]. Так уподоблялся он то крыловскому медведю, дуги гнувшему, то его героине[— свинье] «под дубом вековым»…