Александр Спиридович – Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг. (страница 21)
Государь обошел все части корпуса. Нельзя было не восхищаться великолепным видом войск корпуса. Это было общее мнение всех приехавших из Ставки и свиты. После обхода государь объехал все части корпуса в автомобиле. В одном месте тяжелый царский автомобиль зарылся в песок, завяз. Великий князь дал знак рукой, и в один миг солдаты, как пчелы, осыпали автомобиль и понесли его, как перышко. Люди облепили его кругом, теснились ближе и ближе, глядели с восторгом на государя. Государь встал в автомобиле и, смеясь, говорил солдатам: «Тише, тише, ребята, осторожней, не попадите под колеса».
«Ничего, ваше величество, Бог даст, не зашибет», — неслось с улыбками в ответ, и кто не мог дотянуться до автомобиля, тот просто тянулся руками к государю, ловили руку государя, целовали ее, дотрагивались до пальто, гладили его.
«Родимый, родненький, кормилец наш, царь-батюшка», — слышалось со всех сторон, а издали неслось могучее «у-рра-а!», ревел весь корпус. Картина незабываемая.
Уже вечерело, когда государь решил наконец оставить корпус. Стоя, держась левою рукою за поручень, государь правою благословил кавказцев в последний раз и поехал к поезду.
Вечером приехали в Перемышль. Город был пуст. Кроме военных, никого. Много оренбургских казаков. Посетив церковь, государь проехал в дом, где жил комендант крепости Кусманек. Там были приготовлены комнаты для его величества. Отдохнув немного и переодевшись, государь обедал с начальствующими лицами в бывшем гарнизонном австрийском офицерском собрании, а в 10 часов уже был дома.
Для нас, охраны, день кончился. Я вышел с генералом Дубенским и А. В. Сусловым пройтись по городу. Все спало. Изредка мы встречали патрули. Прошли на мост через Сан, тот Сан, с которым за ту войну так много связано воспоминаний у русской армии. По берегам копошились саперы, видимо, работали, даже ночью.
Дубенский, успевший уже насобирать сведений от штабных, стал говорить, что некоторые из сведущих людей смотрят на ближайшее будущее очень скептически. «Вот, например, Черный Данилов[48] говорит…» — начал было Дубенский со скептической улыбкой. Но мы с Сусловым просто набросились на него и с жаром, каждый по-своему, стали доказывать ему, что, если в Ставке (а Черный Данилов — это мозг Ставки) считают, что наше положение в Галиции недостаточно прочно, тогда не надо было уговаривать государя ехать в Галицию. Это Ставка надумала эту поездку. Ставка все и организовала. Близкие люди говорили государю, что поездка сейчас несвоевременна, что лучше подождать до конца войны. Для чего же Ставка все это сделала? Посмотрите, сколько народа понабрали в поездку, даже священника Шавельского и того прихватили. Эх, да что говорить! И мы зашагали по домам.
Утром 11-го числа государь выехал на автомобиле осматривать разбитые форты Перемышля. Целая вереница автомобилей тянулась вслед. Картина грандиозных полуразрушенных фортов, глыбы вывороченного камня и железобетона, сотни громадных крепостных австрийских орудий, снятых с мест и уложенных, как покойники, рядами на земле, — все это производило огромное впечатление. Неужели все эти, казалось бы, неодолимые препятствия, где природа и человек подали друг другу руки, чтобы соорудить нечто неприступное, — неужели они были сокрушены и взяты нашими войсками? Да, можно сказать с гордостью, были взяты. Факт налицо. Некоторые форты были взяты штурмом.
Имя доблестного генерала Селиванова, командовавшего войсками, взявшими Перемышль, было у всех на устах. Государь внимательно слушал доклады начальствующих лиц, вставляя свои замечания, которые ясно показывали, что он знает подробно все действия доблестных войск до отдельных частей и их начальников включительно. Это, видимо, не нравилось некоторым из высших чинов штаба.
Штабы вообще не любят делить славу с непосредственными участниками боев. Ну вот, если неудача, то, конечно, в том виноваты войска и их начальники. Ну а если победа, успех — это прежде всего заслуга мыслителей и изобретателей стратегических и тактических планов и предположений. Так всегда было, есть и будет. Такова жизнь. И наша Ставка вообще не любила этих непосредственных собеседований государя с войсками и их начальниками. Мало ли, какой правды не выскажет офицер государю на его прямой вопрос, глядя в его лучистые глаза. Язык не поворачивался сказать неправду.
А правда не всегда нравилась Ставке. Там государю часто говорили [о военном положении], принимая во внимание прежде всего различные политические соображения. Когда приехали на центральный холм, все невольно залюбовались дивной картиной, расстилавшейся вокруг этого, господствовавшего над всей местностью, холма. Все теснились к государю, стараясь поймать каждое его слово. Толпа, окружавшая государя, состояла более чем из ста человек. Один из чинов свиты его величества подошел ко мне и не без иронии заметил: «Вы видите — это называется организация поездки его величества, выполняемая генералом Янушкевичем. Вам это нравится?» — спросил он насмешливо и отошел.
Там, на холме, государь снялся отдельно с великим князем, а затем и со всеми окружавшими его лицами.
Странное чувство охватило тогда большинство из бывших там лиц. Каждый как бы хотел отметить, что и он был на этом славном, отмеченном русскою победою месте. Был под Перемышлем, видел одно из полей сражений великой Галицийской битвы. И многие брали на память с холма камни, рвали траву и цветы. Командир конвоя Граббе собрал целый букетик и вечером просил государя переслать цветы императрице.
Таково чарующее, притягивающее свойство славы и подвига. А они неразрывно слились с нашей армией на полях и горах Галиции.
Подобное же чувство я пережил, находясь около государя на турецкой границе, в Меджингерте и в отбитых гвардией окопах под Ивангородом. Это удивительное чувство можно определить только словами Карамзина: чувство народной гордости. Гордости, которой невольно проникаешься, когда окинешь умственным взором, где и кого бил победоносно русский солдат.
Вернувшись с осмотра фортов, государь позавтракал и на автомобиле же поехал во Львов. По пути, в деревнях, знали о проезде государя, и толпы народа выходили на дорогу и приветливо кланялись. По виду это были русские люди. В 5 часов вернулись во Львов.
Перед обедом во дворец приехали великие княгини Ксения и Ольга Александровны. После обеда выехали на вокзал. Казалось, весь Львов высыпал на улицу. Все население, по-видимому, радушно, тепло провожало государя. Энтузиазм стоявших шпалерами войск не поддается описанию.
В девять с половиной часов государь покинул Львов и через три часа был уже в Бродах, где перешел в свой поезд. Мы, слава богу, у себя дома. Не прошло и полчаса, как оба императорских поезда погрузились в глубокий сон.
12-го числа было воскресенье. Поезда еще стояли в Бродах. Утро было хорошее. Издали доносился благовест деревенской церкви. Кое-кто пошел помолиться и посмотреть, как идет служба у униатов. Около двух часов, приняв от великого князя последний доклад, государь распрощался с главнокомандующим, горячо поблагодарив его за Галицию. Великому князю была пожалована сабля, осыпанная бриллиантами, с надписью «За присоединение Червонной Руси».
Императорский поезд направился на юг.
Глава 9
12 апреля провели в пути. Императорский поезд останавливался на станции Здолбуново, где стоял один из санитарных поездов, а на платформе были выстроены учащиеся с оркестром музыки, и было много публики. Последнее было новшество, введенное, кажется, по инициативе генерала Джунковского. Публику стали допускать под ответственность железнодорожной жандармской полиции. Государь обошел учащихся и затем много говорил с ранеными. К вечеру императорский поезд дошел до станции Красилова, и там заночевали, не доходя 40 верст до Проскурова.
Поздно вечером мы, несколько обычных спутников свитского поезда «литера Б», собрались в нашей комфортабельной уютной гостиной, перешедшей в этот поезд из старого императорского, «литера А».