Александр Спиридович – Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг. (страница 20)

Взвесив всю, весьма неблагоприятную, местную обстановку, приняв во внимание, что на пути государева проезда по городу хотя и будут выставлены все наличные в городе войска, но будет допущено и все население, которого никто не знает, я увидел, что мой небольшой отряд охраны, взятый из Ставки, потеряется, как песчинка, в этих десятках тысяч населения. О серьезности охраны нашими силами, при такой обстановке, нечего было и думать. И невольно мысль обращалась к тем, кто толкнул государя на эту поездку, толкнул на риск очутиться среди моря неизвестного люда, среди войны, когда рядом с самыми преданными царю славянами окажутся и сознательные немцы-патриоты.

Все может быть, все может статься. Я знал, что все эти шпалеры войск по пути проезда — лишь красивая декорация, так как, увидев царя, солдаты будут в таком восторженном экстазе, будут настолько поглощены созерцанием царя, что, при нешироких улицах, при недостатке полиции и охраны позади войск, в толпе энергичный преступник всегда сумеет броситься через строй по направлению царского экипажа. А нашей силы так мало! Приходилось импровизировать.

Я поехал к начальнику гарнизона генералу Веселаго. С симпатичнейшим веселым генералом, любителем балета, я познакомился еще во время Романовских торжеств в Ярославле. Он рассказывал мне тогда, что хороший генерал должен уметь играть даже на барабане. Я выяснил генералу трудность моего положения, как ответственного за охрану государя, и просил помочь мне. Я просил его дать мне в полное распоряжение 500 унтер-офицеров без винтовок, разъяснив ему, что они будут распределены по пути царского проезда вместе с моими чинами охраны в форме и, действуя под руководством моих чинов, должны будут нести охрану.

Генерал с радостью схватился за мою мысль и выразил полную готовность помочь мне. В тот же день в десять часов вечера на одном большом дворе казарм были собраны 500 унтер-офицеров. Генерал сам объяснил им, что и как предстоит им делать, и заявил им, что они переходят в мое, для охраны, распоряжение, что отныне я их начальник и что они должны точно исполнять все, что будет им приказано. Поздоровавшись с людьми, я несколько часов работал затем с молодцами унтер-офицерами, разбив их по моим офицерам и по моим чинам охраны. Каждому охраннику было придано несколько унтер-офицеров. А так как мои были в форме и у каждого грудь была украшена несколькими медалями, то общий язык был найден сразу, и работа закипела дружно. Началось обучение, инструктирование импровизированного наряда охраны. Выход из положения был найден. И теперь, много лет спустя, я с большим удовольствием вспоминаю про этих молодцов унтер-офицеров, с благодарностью вспоминаю генерала Веселаго с его лихими не по летам, черными, как крыло ворона, усами.

Выехав из Ставки 8 апреля, государь утром 9-го прибыл на станцию Броды. Там уже стоял поезд великого князя Николая Николаевича. Приняв доклад о положении дел на фронте и позавтракав, государь выехал на автомобиле во Львов. Государь ехал с великим князем и Янушкевичем. За ним следовали автомобили, где находились великие князья Петр Николаевич, Александр Михайлович, принц А. П. Ольденбургский и свита. День был жаркий, и вереница автомобилей катила, окутываемая клубами пыли. По пути два раза останавливались на местах сражений. Государь выслушивал доклады. Несколько раз он подходил к белым могильным крестам, которыми был усеян столь победоносно пройденный русской армией путь. Около пяти часов подъехали ко Львову. На границе города, на холме ожидал с рапортом генерал-губернатор Бобринский. Сойдя с автомобиля, государь принял рапорт. Великий князь, как колоссальнейшая статуя, стоял, вытянувшись, на автомобиле, отдавая честь. Около него застыл Янушкевич. Затем приехавшие стряхнули пыль, и кортеж тронулся дальше. Войска, стоявшие шпалерами, и масса народа встречали государя восторженно. Встреча со стороны населения была настолько горяча, а население было не русское, что как-то невольно пропал всякий страх за возможность какого-либо эксцесса с этой стороны. Казалось, что при таком восторге, при виде Белого Царя, со стороны галицийского населения какое-либо выступление против государя невозможно психологически. Убранство улиц флагами и гирляндами дополняло праздничное настроение толпы. Подъехали к громадному манежу, где была устроена гарнизонная церковь. Около нее выстроен почетный караул. Там же встречают великие княгини Ксения и Ольга Александровны. Первая в скромном темном костюме, в шляпе, вторая в костюме сестры милосердия, с белым платком на голове.

В церкви государя встретил и приветствовал архиепископ Евлогий. Стойкий борец за русское православное дело в Холмщине. За несколько дней архиепископа предупредили от имени великого князя, дабы в его приветственном слове государю не было политики. Но не такой был теперь момент, чтобы можно было сдержать национальный порыв. Царь вступил на отнятую у австрийцев древнерусскую православную землю. На ту землю, по которой лавиной прокатилась русская армия, грозящая ныне обрушиться на Венгрию.

И горячее, проникнутое верою в Россию и Белого Царя, пламенное слово архиепископа четко звучало навстречу царю. Как избавителя ждал галицийский народ русского царя. Об этой радости, об этом счастье говорил владыка и закончил свое слово упоминанием о русских орлах, парящих над Карпатами. Слово владыки хватает за сердце. Кое-кому из скептиков оно не нравится, но государь горячо благодарит владыку. Служат молебен. Он кажется особенно осмысленным. После молебна государь пропустил церемониальным маршем почетный караул. На правом фланге шагал великий князь Николай Николаевич. Осмотрев затем госпиталь великой княгини Ольги Александровны и наградив многих раненых Георгиевскими крестами и медалями, государь проехал во дворец. Перед дворцом картинно выстроился почетный конвой от лейб-гвардии Казачьего его величества полка. Кругом масса народа. Гремит «ура!». Во дворце приготовлены покои для его величества. Угрюмые, неуютные комнаты. В спальне кровать, на которой не раз отдыхал император Франц Иосиф, один из главных виновников (по старости) настоящей войны.

Вечером, пока во дворце происходил обед, на который были приглашены местные власти, галичане устроили патриотическую манифестацию перед дворцом. Государь вышел на балкон, сказал небольшую, но горячую, проникнутую верою в правое дело речь. Народ ревел от восторга. Крестились и плакали. Государь был очень растроган оказанным ему галичанами приемом. После обеда он высказал это некоторым из начальствующих лиц. Высказал и архиепископу Евлогию, которого еще раз поблагодарил за приветствие в церкви. Графа Бобринского государь поздравил [с назначением] своим генерал-адъютантом.

На другой день, 10-го числа утром, государь выехал поездом в Самбор, где находился штаб 3-й армии, которой командовал генерал Брусилов — герой Галиции, самый популярный в то время в России генерал. На станции Комарно встретили поезд с раненными в Карпатах. Государь вошел в поезд и обошел всех раненых, награждая Георгиевскими медалями. В это время сравнительно легко раненные выстраивались на платформе. Надо было видеть их восторг, их счастье, когда они увидели вышедшего из поезда государя.

Государь поздоровался, обошел шеренгу, некоторых расспрашивал.

Около полудня приехали в Самбор. На станции встретил с рапортом генерал Брусилов. Государь трижды поцеловал его. Растроганный Брусилов поцеловал у государя руку. На платформе встречал почетный караул роты его величества 16-го стрелкового полка со знаменем и музыкой. Брусилов доложил, что рота, которой за убылью всех офицеров командовал подпрапорщик Шульгин, прибыла прямо с [места] боя. Рота выдержала атаку шести австрийских рот, отбивалась огнем, ручными гранатами, штыками и прикладами и положила около себя более шестисот трупов.

Выслушав внимательно доклад, государь подошел к роте и поздоровался: «Здорово, мои железные стрелки!» Поблагодарив стрелков после ответа за «славную боевую службу», государь прибавил: «За славные последние бои, о которых мне только что доложил командующий армией, жалую всем чинам роты Георгиевские кресты».

В подпрапорщике Шульгине государь узнал знакомого ему по Ливадии «своего приятеля, фельдфебеля». Ему государь пожаловал Георгиевские кресты первой, второй и третьей степени и орден Святой Анны 4-й степени «За храбрость».

Когда же стрелки пошли церемониальным маршем и музыка заиграла тот самый марш, под который войска маршировали перед государем всегда в столь любимой Ливадии, государь, по его собственным словам, «не мог удержаться от слез».

Государь завтракал в помещении штаба с начальствующими лицами и офицерами штаба и после завтрака поздравил Брусилова [с назначением] своим генерал-адъютантом и вручил ему погоны с вензелями и аксельбанты. Брусилов, со слезами на глазах, вновь поцеловал руку государя и попросил разрешения переодеться в соседней комнате. Через минуту он вышел оттуда уже по форме — генерал-адъютантом. Посыпались поздравления.

В 3 часа государь отбыл из Самбора, и вскоре поезд остановился у станции Хыров, откуда в автомобилях поехали к выстроенному по берегу вблизи Днестра 3-му Кавказскому корпусу. Им командовал генерал Ирман, переделанный солдатами в Ирманова. Маленького роста, коренастый, с седой бородой и в огромной папахе, с Георгием на шее и на груди, он производил впечатление лихого старого вояки. Таких солдаты любят.