Александр Спиридович – Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг. (страница 120)

Войска вошли во двор дворца. Дворец приподнял настроение. Занкевич распределил отряд. Отряд усилился двумя ротами Петроградского полка, которые занимали караул дворца. В главных воротах поставили два орудия. В коридорах у окон расставили пехоту. Эскадроны и казаков расположили на западном дворе. Смотрителя дворца просили распечатать утром окна по фасаду, которые были закрыты на зиму. Установили посты в угловых окнах. В одной из гостиных расположились генералы и штаб, рядом старшие офицеры, в третьей гостиной обер-офицеры. Потянулось скучное в ожидании чего-то время. Оно было перебито известием, что эскадроны запасного гвардейского Кавалерийского полка уходят. К командиру полка явились «делегаты» и заявили, что эскадрон без пищи и без фуража. Что они не хотят офицерам смерти и зла, но и себе не хотят того же. А потому они решили идти походным порядком обратно в Новгород. Эскадроны ушли. Они квартировали в Кричевицких казармах Новгородской губернии. Командовавший полком и несколько офицеров остались при Хабалове.

Остро заболел полковник Данильченко. Его поместили в дворцовый госпиталь. Его место заместил полковник Фомин. Фомин беседовал с Беляевым, который все больше и больше терял равновесие и становился очень нервным. Он вдруг стал говорить, что Государственная дума без всякого основания относится к нему плохо. Сказал, что правительство разошлось. Что уже начались аресты. Что его, наверно, скоро тоже арестуют. Но на соображение Фомина о том, что следует переговорить по телефону с Родзянко, чтобы получить правильные сведения о том, что делается, Беляев ответил: «Я с бунтовщиками переговоров не веду». Фомин высказал мнение о посылке телеграммы его величеству. Беляев возразил, что нельзя беспокоить государя.

Около трех часов во дворец приехал великий князь Михаил Александрович. Ему не удалось уехать в Гатчину, и он приехал переночевать во дворец. Вскоре великий князь пригласил к себе генералов Беляева и Хабалова. Великий князь просил генералов увести войска из дворца, заявив, что он не желает, «чтобы войска стреляли в народ из дома Романовых». Генералы ушли, и Беляев отдал распоряжение Занкевичу: очистить дворец от войск и снова перейти в Адмиралтейство. Изумленному Занкевичу Беляев не раз повторил странную фразу великого князя.

Генералы стали совещаться, что же делать? Кто-то предложил занять Петропавловскую крепость. Хабалов вызвал к телефону помощника коменданта барона Сталя и начал переговоры. Сталь предупредил, что площадь перед крепостью занята толпой. Там есть и броневики. Кажется, занят и Троицкий мост. Придется пробиваться. Занкевич находил, что рисковать и пробиваться в крепость невозможно. Решили уходить обратно в Адмиралтейство. Отдали приказания. Стали уходить. Оставление дворца по приказанию брата государя произвело удручающее впечатление. Особенно на офицеров. Никто, ни правительство, ни брат государя, никто не поддерживал горсточку верных долгу и присяге людей. Никто не поддерживал, а каждый мешал им выполнить свой долг.

Благодаря бездействию правительства к вечеру 27 февраля почти весь Петроград был во власти революционной толпы. По улицам ходили толпы солдат и вооруженных рабочих. Шла повсюду беспрерывная, беспорядочная стрельба, которой занимались главным образом подростки. То и дело проносились с грохотом грузовые автомобили, облепленные солдатами, с красными флагами, с торчащими во все стороны штыками. Особенно неприятное, страшное впечатление производили лежавшие на их крыльях солдаты с вытянутыми вперед винтовками. Это было глупо, но страшно. Солдаты орали с камионов[161], стреляли вверх. Над городом стояло зарево. В Литейной части горело Жандармское управление, в Александро-Невской части догорал Окружной суд. Что-то пылало на Выборгской, горела тюрьма Литовский замок. Кое-где на улицах жгли бумаги и вещи полицейских участков. Выискивали и избивали городовых. Была пущена легенда, что полиция стреляет из пулеметов с крыш и с чердаков.

Под покровом темноты, в разных концах города, толпы разнузданных солдат и всякого люда осаждали казармы, где еще находились не присоединившиеся к революции части.

Толпа разбивала ворота, громила, что могла. Расхватывала винтовки, увлекала слабовольных, выгоняла сопротивляющихся, нападала на офицеров. Некоторые части пытались было сопротивляться, но бесполезно. Сила солому ломит. Офицерство в большинстве разбегалось. В этот день оно продолжало быть с массой против революции. Солдаты, присоединившиеся к толпе, шли с ней «снимать» еще неприсоединившихся. Какие-то странные молодые люди, переодетые в офицерскую форму, часто руководили толпой и набрасывались на офицеров.

К ночи были сняты и вовлечены в бунт солдаты почти всех запасных частей. Дольше других держался на Васильевском острове запасный батальон Финляндского полка. Целый день он стойко мешал революции овладеть той частью города. В конце концов и он уступил толпе. На Выборгской стороне до утра отстреливалась от толпы группа самокатчиков с офицерами. С некоторых домов, с крыш трещали по толпам пулеметы. Кто были эти безымянные герои, дольше других сражавшиеся за царский режим, остается тайною. Легенда приписала их полиции. Это неверно. У полиции пулеметов не было.

Правительство и обыватель всегда считали, что революцию произведет Государственная дума. 27 февраля все поняли, что то, что происходит в Петрограде, это и есть революция. Вот почему, когда 27-го числа одни делали революцию на улице (снимали и разоружали солдат, раскрывали тюрьмы, громили правительственные учреждения и т. д.), другие, сочувствуя ей, шли в Думу, полагая, что там и есть центр, штаб революции. Шли за информацией, за директивами, за приказаниями.

В Таврический дворец несли оружие, патроны, снаряжение. Туда мчались ощетинившиеся штыками камионы, шли солдаты, рабочие. Туда, к вечеру, разные лица телефонировали разные полезные для революции сведения, просили помощи, поддержки. Толпа всякого люда к вечеру заполняла все помещения дворца, особенно растрепанные, расхлыстанные по одежде солдаты. Все считали себя там в безопасности. Среди самих думских депутатов от буржуазии видна была растерянность. Некоторые из правых пикировались с левыми: «Ну что, дождались. Ну что же, командуйте…»

В одном все сходились — в ненависти к царскому правительству и к государю императору. Не слушались, не шли на уступки, ну, вот и дожили… Выходило так, точно на революцию никто не работал, точно ее никто и не подготавливал, каждый на свой манер… И неприязненное чувство к государю росло и воздымалось.

В кабинете Родзянко, где чуть не все члены избранного Временного комитета, растерянность и недоумение. Что делать? Родзянко только что вернулся после переговоров с князем Голицыным, с великим князем Михаилом Александровичем. Он посвятил во все комитет. Его попытка устроить великого князя регентом не удалась. Государь не идет ни на какие уступки. В столицу направлены войска с фронта. Идет с отрядом генерал Иванов. Все взволнованы. Депутаты убеждают Родзянко, чтобы Временный комитет объявил себя революционной правительственной властью. Легальная власть ушла. В городе анархия. Другого выхода нет. Надо принимать власть. Родзянко колеблется. Он уже сделал много революционных шагов, но продолжает повторять: «Я не желаю бунтовать… Я никаких революций не делал и делать не желаю!»

Милюков и другие уговаривают его, доказывая, что раз правительство само себя упразднило, то Дума должна принять власть и тем спасти положение, предупредить анархию, которая уже началась — офицеров уже начали избивать. Их ловят, бьют, убивают.

Поколебленный горячими доводами, усталый, разнервничавшийся, Родзянко просил дать ему четверть часа спокойно подумать. Он ушел в отдельную комнату. Какая борьба должна была происходить в душе бывшего камер-пажа императора Александра II, бывшего кавалергарда, камергера двора его величества…

«Тяжкие четверть часа, — писал позже Милюков, — от решения Родзянко зависит слишком многое: быть может, зависит весь успех начатого дела. Вожди армии с НИМ в сговоре и через НЕГО с Государственной думой» («Первый день»).

А в то время, как Родзянко «думал» — изменять или не изменять государю, из казарм запасного батальона Преображенского полка офицер Нелидов, племянник депутата Шидловского, решительного сторонника отречения государя, протелефонировал своему дяде, что офицеры и солдаты батальона предоставляют себя в распоряжение Государственной думы. Шидловский, решительный сторонник революции, нарушил одиночество Родзянко и передал ему полученное заявление.

Надо знать, сколь велик был до революции престиж имени Преображенского полка, полковником которого был сам государь, чтобы понять, какое огромное впечатление произвело на всех, а на Родзянко в особенности, полученное заявление, хотя он и знал, что это лишь жонглирование именем славного полка. Лейб-гвардии Преображенский полк находился на фронте. В Петрограде был лишь его запасный батальон. Правда, там были и кадровые офицеры, во главе с полковником Аргутинским-Долгоруким. Но все-таки это не был полк. И все-таки одно имя преображенцев импонировало так сильно, что известие — «преображенцы присоединились к нам» — радостно передавалось из уст в уста и послужило последним толчком для колебавшегося Родзянко.