Александр Спиридович – Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг. (страница 104)

8 февраля Протопопов передал Маклакову высочайшее повеление заготовить проект манифеста о роспуске Государственной думы и привезти его лично государю. На следующий день Протопопов доложил государю о предполагаемой на 14-е число демонстрации и доложил выработанный у градоначальника план охраны Петрограда. План удостоился высочайшего утверждения. Этим планом министр внутренних дел предусмотрительно сваливал всю предстоящую борьбу и ответственность по столице на начальника Петроградского военного округа.

Слухи о реакционных планах и проектах Маклакова и Протопопова дошли до думских кругов. Заволновалась вся оппозиция.

Родзянко стал воздействовать на бывших в Петрограде членов династии с целью повлиять на государя не идти на реакцию.

6-го числа с государем уже говорил приезжавший к чаю из Гатчины великий князь Михаил Александрович. Его старались настроить в нужном направлении Родзянко и великий князь Александр Михайлович, вызванный в Петроград по делам авиации[142]. Говорил с ним на фронте и генерал Брусилов, прося повлиять на государя относительно изменения политики.

Великий князь советовал государю пойти на уступки. Но не надо забывать, что он был младший брат, да, кроме того, в его взглядах видели влияние его супруги, что не нравилось.

9-го числа у государя был с докладом и завтракал великий князь Георгий Михайлович, вернувшийся из объезда армий в течение трех месяцев. Он знал пессимистический взгляд на будущее своих братьев великих князей Николая Михайловича и Сергея Михайловича. Он много слышал на фронте от Брусилова и других генералов. Он и доложил, что некоторые из высших начальников считают желательным дарование реформ, что все относятся с уважением к Государственной думе.

Еще более решительные шаги предпринял великий князь Александр Михайлович. В Киеве до великого князя доходили слухи о самых важных революционных проектах либералов. С ним имел беседу антидинастического характера Терещенко, что привело великого князя в негодование, так как он прежде всего понимал всю политическую несерьезность и все легкомыслие Терещенко. В Киеве членам династии было известно многое, чего не знали в Царском Селе. Лишь в конце января императрица Мария Федоровна получила письмо от одной из внучек, в котором та, очевидно наученная кем-то, убеждала бабушку вернуться в Петроград, пригласить государя в Аничков дворец и убедить его сделать перемены среди министров.

Великий князь Александр Михайлович, вернувшись в декабре из Петрограда, начал писать государю письмо, которое закончил и отправил государю лишь 4 февраля. Великий князь убеждал государя пойти навстречу обществу, уволить Протопопова, назначить министров, пользующихся доверием страны. Великий князь писал, между прочим: «Недовольство растет с большой быстротой, и чем дальше, тем шире становится пропасть между тобою и твоим народом… В заключение скажу, что как это ни странно, но правительство сегодня есть тот орган, который подготавливает революцию. Народ ее не хочет, но правительство употребляет все возможные меры, чтобы сделать как можно больше недовольных, и вполне в этом успевает. Мы присутствуем при небывалом зрелище революции сверху, а не снизу».

Великий князь был прав. Зная и помня, что тогда делалось, под его словами можно подписаться полностью.

Приехав в Петроград по делам, обеспокоенный всеобщим настроением, зная, что когда их величества вместе, то государь всецело подчиняется императрице, великий князь решился добиться свидания с ее величеством, переговорить откровенно и серьезно с царицей. От свидания уклонялись. Великий князь настаивал и наконец получил приглашение к завтраку 10 февраля. Царица на завтраке не присутствовала. После завтрака государь пригласил великого князя пройти в спальню царицы.

«Я вошел бодро, — писал позже великий князь. — Аликс лежала в постели в белом пеньюаре с кружевами. Ее красивое лицо было серьезно и не представляло ничего доброго. Я понял, что подвергнусь нападкам. Это меня огорчило. Ведь я собирался помочь, а не причинить вред. Мне также не понравился вид Ники, сидевшего у широкой постели. В моем письме к Аликс я подчеркнул слова: „Я хочу вас видеть совершенно одну, чтобы говорить с глазу на глаз“. Было тяжело и неловко упрекать ее в том, что она влечет своего мужа в бездну, в присутствии его самого».

Сев в кресло у кровати и указав на иконы, великий князь сказал, что будет говорить как на духу. Он начал, и уже с первых реплик царицы разговор принял запальчивый характер. Великий князь убеждал изменить курс внутренней политики, устранить Протопопова, призвать к власти других людей, убеждал царицу устраниться от политики и предоставить государственные дела государю. И вот что произошло, по словам великого князя:

«Она презрительно улыбнулась.

— Все, что вы говорите, смешно. Ники — самодержец. Как может он делить с кем бы то ни было свои божественные права?

— Вы ошибаетесь, Аликс. Ваш супруг перестал быть самодержцем 17 октября 1905 года. Надо было тогда думать о его „божественных правах“. Теперь это, увы, слишком поздно. Быть может, через два месяца в России не останется камня на камне, что напоминало бы нам о самодержцах, сидевших на троне наших предков.

Она ответила как-то неопределенно и вдруг возвысила голос. Я последовал ее примеру. Мне казалось, что я должен изменить свою манеру говорить.

— Не забывайте, Аликс, что я молчал тридцать месяцев, — кричал я в страшном гневе, — я не проронил в течение тридцати месяцев ни слова о том, что творилось в составе нашего правительства или, вернее говоря, вашего правительства. Я вижу, что вы готовы погибнуть вместе с вашим мужем, но не забывайте о нас. Разве мы должны страдать за ваше слепое безрассудство? Вы не имеете права увлекать за собой ваших родственников.

— Я отказываюсь продолжать спор, — холодно сказала она. — Вы преувеличиваете опасность. Когда вы будете менее возбуждены, вы осознаете, что я была права.

Я встал, поцеловал ее руку, причем в ответ не получил обычного поцелуя, и вышел. Больше я никогда не видел Аликс».

Разговор великого князя был настолько резок и громок, что великая княжна Ольга Николаевна попросила дежурного флигель-адъютанта Линевича побыть с нею в соседней комнате.

Отношения между членами династии были настолько натянуты, время же было настолько нервное, что на женской половине кому-то пришла в голову мысль о возможности какого-либо нападения.

Расстроенный великий князь написал в библиотеке письмо великому князю Михаилу Александровичу о неуспехе своего разговора.

Часом позже государь принял председателя Государственной думы Родзянко. Расстроенный предыдущей беседой, государь просил прочесть доклад. Доклад был очень резкий, критиковал отношение правительства к Думе, особенно нападал на Протопопова и на принятые им в последнее время меры.

Государь слушал с неудовольствием и даже попросил наконец поторопиться, сказав, что его ожидает великий князь Михаил Александрович. Родзянко окончил. Государь сказал, что он не согласен с его мнением, и предупредил, что, если Государственная дума позволит себе что-либо резкое, она будет распущена. Родзянко ответил, что, значит, это его последний доклад, и заявил, что после роспуска Думы вспыхнет революция. Монарх расстался с председателем Государственной думы сухо. То было их последнее свидание.

Государь пил чай с великим князем Михаилом Александровичем. Братья поговорили о текущем моменте, а после государь принял Щегловитова.

Горячая кампания, поднятая против проектов Маклакова и Протопопова, возымела успех. Когда 11 февраля Маклаков лично привез государю проект манифеста о роспуске Государственной думы, государь взял проект, но заметил, что этот вопрос надо обсудить всесторонне, и этим дело закончилось. Перемена государя по отношению к Государственной думе была в те дни настолько ярко выражена, что около Родзянко говорили, будто государь намерен приехать на открытие Думы, дабы объявить о даровании ответственного министерства. Говорили, что слухи шли от премьера князя Голицына. Вопрос о комбинации правительства — Маклаков и Протопопов — заглох совершенно.

Спасая Государственную думу от вмешательства толпы, лидер Прогрессивного блока Милюков обратился к прессе с открытым письмом, убеждая рабочих не поддаваться агитации и оставить мысль о демонстрации у Думы в день ее открытия. Этим актом разбивался слух, что Дума ищет поддержки рабочих и хочет использовать их 14 февраля.

Генерал же Хабалов со своей стороны сделал воззвание, советуя не устраивать демонстрации. И день открытия Государственной думы, 14 февраля, прошел спокойно. Запланированное шествие не состоялось. Бастовало лишь до 20 тысяч рабочих. На двух заводах вышли было рабочие с пением революционных песен и криками: «Долой войну!», но были рассеяны полицией. На Невском студенты и курсистки собирались толпами, но тоже были разогнаны.

Дума открылась, как выражался депутат Шульгин, «сравнительно спокойно, но при очень скромном внутреннем самочувствии всех». От Прогрессивного блока было сделано заявление о непригодности настоящей власти. Чхеидзе, Ефремов, Пуришкевич по-разному поддерживали это положение. Так начала свое наступление на власть Государственная дума.