Александр Сороковик – Лучший исторический детектив – 2 (страница 51)

— Спасибо, товарищ староста, за ценные сведения, — повторил Лаврищев. Пригодится нам при наступлении.

Староста вытянулся, рука его потянулась к картузу, но отдавать честь он почему-то раздумал.

— Поверь, Семён, уже в августе Красная армия немчуру с нашей земли погонит. 5 числа освободим Орёл. А в мае сорок пятого наши знамя Победы над рейхстагом поднимут. Мой батя, знаю, аж до самого Кёнигсберга дойдёт, домой, в Гуево, вернётся с наградами…Женится на моей матери, а через три года рожусь я.

— Да ты никак бредишь, хлопец? — сказал староста. — Контуженный, што ли?

— Да нет, просто знаю — и всё.

— Ладно, не говори гоп пока не перепрыгнешь…И впрямь заболтались мы с тобой. А кругом те, кто не токмо за корову, ни за грошь продадут Фридриху. Поспешать надо вам, — сказал Семён, оглядываясь по сторонам. — Как бы кто не увидел лазутчика… Тогда за ихние дойчмарки Фридриху донесуть.

— Много предателей?

— На чужой роток, товарыщ москаль, сам знаешь — платок не накинешь. И за шмат сала сдадут, не подавятся, а не то шо за марки… Вконец испоганился под поганой властью народ. Иди к поповскому дому огородами, ближе к посадке жмися.

… У старой церкви, как и наводил староста, на отшибе, он огородами пробрался без приключений. Постучал в массивную дубовую дверь с кольцом вместо ручки. В ответ — тишина. Погремел кольцом, подёргал за него.

— Кто там? — наконец раздался испуганный женский голос.

— Свои, — ответил Лаврищев.

— Свои дома сидят, — ответил уже другой голос, повыше и, очевидно, моложе первого.

Лаврищев, глядя на безлюдную деревню, которая, казалось, всё видела и всё слышала своими «чуткими микрофонами» — белёными хатами под соломенными крышами, перешёл на громкий шёпот.

— Я боец батальонной разведки одной из наступающих дивизий Красной армии. Откройте, пожалуйста!

Следователь услышал, как зашушукались между собой за дверью обитатели дома, потом дверь со скрипом медленно отворилась.

Перед Лаврищевым предстали две испуганные женщины чёрных монашеских одеяниях. Из-под низко повязанных чёрных платков настороженно смотрели две пары карих глаз.

— Здравствуйте! — сказал Игорь Ильич и попытался улыбнуться, чтобы смягчить напряжение момента. Потом, сглотнув слюну, мучительно подбирал нужные слова, выдавливая из себя когда-то прочитанное в книгах или улышанное с экранов кинотеатров: — Я перешёл линию фронта с целью сбора развединформации в районе будущих боевых действий.

— Да, Лиза, ночью я слышала орудийную канонаду, — прошептала монашка высоким, почти детским голоском.

— Линию фронта переходили под Обоянью? — спросила «старшая монахиня», как её окрестил следователь.

— В трёх километрах левее, от Обояни, — заикаясь, проговорил Лаврищев. Там мне обеспечили проход, переодели в гражданскую одежду.

— Нужно было другую одежду подобрать, — вставила молодая. — Эта новая, вызывающего фасона. Обязательно вызвала подозрение у местного населения.

— Меня никто не видел. Кроме старосты.

— Староста не выдаст, — сказали они почти в один голос. — Есть другие…

Где-то, в яруге, куда спускалась деревня, послышался крик петуха.

— Хорошо, проходите, — ответила старшая монашка, выглядывая за дверь, чтобы обозреть тихую и, на первый взгляд, безлюдную деревушку. — Тут везде глаза и уши. Каждый незнакомец вызывает подозрение. Так что вы ошибаетесь, что вас «никто не видел». В Мирополье всего густо намешано — и героев, и предателей.

С этими словами женщины освободили дверной проход, отступив в темноту большого и добротного дома, пропуская в горницу незваного гостя.

В большой и светлой комнате, в которой пахло странным запахом — смесью сухих трав, висевших аккуратными пучками по стенам горницы, ладаном и… духами «Красная Москва», — в красном углу висели иконы Спасителя и Богородицы. На столе стоял пузатый медный самовар и две голубые чашки на белых блюдцах. Ничто так не удивило Лаврищева, как с детства знакомый запах советских духов. Конечно, подумал следователь, монахини — тоже женщины. Но чтобы сёстры во Христе пользовались парфюмерией, — да ещё в такие времена! — этот факт ставил следователя в тупик.

Старшая сестра, заметив, как жадно втянул запахи комнаты незнакомец, поспешила объясниться:

— Понимаю, товарищ разведчик, что вас смутило… Запах? Я угадала? Тут ларчик просто открывается. Эльза, моя двоюродная сестра, стала перекладывать в своём чемодане вещи и нечаянно разбила флакон с «Красной Москвой».

— Каюсь, сестра, — смиренно опустила глаза младшая и чуть заметно улыбнулась. — Это были мои любимые духи.

— Ничего, ничего, — пожал плечами Лаврищев. — Давайте знакомиться. Меня зовут Игорь Ильич. Я — следо…

Тут он прикусил язык и поправился:

— Разведчик из армии генерала…Впрочем, это военная тайна. Наш генерал разведчиков называет следопытами. Шифруется, сами понимаете…

— Я — Елизавета, — протянула ему руку старшая сестра.

— А я — Эльза, двоюродная сестра Лизы. — улыбнулась младшая. — Эльза Эссен.

— Очень приятно, — сказал Лаврищев. — Вы, мне сказали, москвички?

Эльза сделала паузу и вопросительно посмотрела на Елизавету. Та кивнула ей головой.

— Мы ведь не настоящие монахини, — голоском героини фильма «Морозко» защебетала Эльза. — Просто такую легенду придумала Елизавета, когда мы спасали коллекцию российских орденов. Немцы уже были под Клином, когда мы решились с разрешения директора я исторического музея Дмитрия Ивановича вывезти эту музейную ценность куда-нибудь подальше. Я предложила ехать в Мирополье, это село при императоре Александре Первом принадлежала моему далёкому предку, гвардии капитану Измайловского полка Павлу Эссену…Сокровища как бы возвращались к своему первому хозяину. Коллекция очень дорогая, так как большинство орденов и орденских знаков сплошь усыпаны драгоценными камнями…

— Эльза! — оборвала рассказ сестры Елизавета. — Игорю Ильичу твоё щебетанье не интересно. Он, скорее всего, интересуется военными тайнами. Увы, мы их, товарищ разведчик, не знаем.

— Значит, вы не монашки, а музейные работники, — кивнул следователь. — Спасались от оккупации, спасая музейные экспонаты, а в оккупацию и попали?

— Увы, — вздохнула Елизавета. — Правда, нам, считаю, помогают небеса. Местные жители поверили, что мы монашки из Горналя. Тут недалеко есть монастырь, правда, мужской. Поэтому братья-монахи не смогли нас принять, вот староста и определил нас в дом батюшки Николая, который пустовал после ареста его и всей его семьи.

— Его ещё перед войной арестовали, — вставила Эльза. — Врагом народа оказался, немецким шпионом.

— Дом, как вы видите, добротный, — добавила Елизавета. — По площади — не меньше нашей московской квартиры на Арбате.

— Я тоже прямо из Москвы к вам, — начал было следователь, но спохватился. — В Москве жил, до этого…

— А где? — спросили сёстры.

— В Бирюлёво.

— Так значит, не в Москве, — засмеялась Эльза. — Это в деревне Бирюлёве. Вы там и родились?

— Нет, родом я из этих мест. Моя малая родина — деревня Гуево, через мост стоит только перейти…

Лаврищев не успел закончить фразу — во дворе послышался какой-то шум, ржанье лошади, русская и немецкая речь.

Эльза осторожно отодвинула занавески.

— Господи! — отпрянула она от окна. — Лёньчик Блоха с немцами. Офицер на двуколке, со стеком… И этот… рыжий Курт с автоматом на пузе рядом с ним.

— На печку! Быстро! — скомандовала Лаврищеву Елизавета. — Эта сволочь Лёньчик уже успел доложить о незнакомце в деревне. Да полезайте же вы, не мешкая! Если найдут — и вас, и нас расстреляют.

Лаврищев, проклиная всё случившееся в «этих чёртовых воротах», как он теперь называл временной портал в квартире пасынка, в два резвых прыжка очутился у русской печи, намереваясь залезть под занавеску на печи, но Елизавета его остановила:

— Не туда!

Она отодвинула заслонку.

— В устье полезайте!

В дверь уже колотили не только массивным кольцом, но и прикладами.

Лаврищев мелко перекрестился и нырнул в чёрную пасть давно не белёной печи. Он слышал, как старшая сестра поставила на место задвижку, как заскрипели под ней половицы. «Пошла отворять ворота, — подумал следователь. — Неужели я не сплю?». Он в который раз ущипнул себя за нос, за ухо — было больно. Оставалось только укусить локоть, но до него в удушливой густой темноте, где пахло золой и копотью, было невозможно дотянуться.

— Чё, чернавка, не спешишь добрых соседей встречать? — услышал он насмешливый голос.

— Спали мы, Леонид, отдыхали, — ответил голос Елизаветы.

— Так и свой царство Божие проспите, — засмеялся тот, которого Эльза назвала Лёньчиком Блохой. — Иде гость-то ваш? Я видал, божьи твари, как вы его приветили, впустив в дом.

ИНОГДА РАССТРЕЛ ВОЗВРАЩАЕТ К ЖИЗНИ

«…Расстреливать два раза уставы не велят»

В устье печи к удивлению Лаврищева было довольно просторно. Он даже сумел, подтянув ноги к груди, развернуться в своём укрытии так, чтобы через щель в заслонке отслеживать всё разворачивающееся в горнице действо.

Лёньчик Блоха, юркий человечек с бегающими заплывшими глазками, в ожидании приказа смотрел собачьим взглядом на молодого подтянутого эсесовского офицера, который легонько постукивал стеком по своему начищенному сапогу. В дверях горницы замер, грызя зелёное яблоко, рыжий детина с автоматом наперевес. Слева от офицера хмурил брови уже знакомый Игорю Ильичу староста Семён, поправляя постоянно съезжавшую с покатого плеча немецкую винтовку.