Александр Сороковик – Лучший исторический детектив – 2 (страница 53)

Следователь, читая в глазах Фридриха сомнение, опрометчиво добавил из профессиональной лексики:

— Не верите? Так можете легко проверить мою версию.

— Слыхал? — взвился Блоха. — Он не по-нашенски и балакаить…

Лёнька, прищурив глазки-буравчики, молча обошёл вокруг Игоря Ильича, пристально всматриваясь в чумазое лицо Лаврищева.

— Семен, а Семен, — повернулся он к старосте. — Похож, кажись, на деда Лаврищевых. Лысый, и морда лупоглазая…Сажей весь, как чёрт, перемазанный. Не признаеш сразу. А насчёт Ковалёвых брешить зараза. Чуйкой своей чую: брешить, сука!

В ответ староста лишь плечами пожал.

— А мы вот и проверим «версию», родственничек, — улыбаясь своей задумке, протянул Фридрих и что-то тихо сказал Курту. Тот, сверкнув зелёными глазами в сторону следователя, повёл дулом автомата в сторону двери.

— Тафай! — гаркнул рыжий холуй Фридриха. — Шпацирен!

Солдат вывел Лаврищева во двор. Вслед за ними вышел Фридрих и сел в двуколку. Он уже надел трофей на палец. Перстень был великоват даже для безымянного пальца, но это ничуть не огорчило офицера. Июльское солнце заиграло в гранях драгоценного камня всеми цветами радуги, и Ланге невольно залюбовался чистотой и филигранными формами бриллианта.

— Если попытаешься сбежать, родственник, — ласково сказал Фридрих Игорю Ильичу, любуясь перстнем, — то Курт тебя просто пристрелит. Будешь бежать за Россинантом, моей лошадкой. Отстанешь — тоже пристрелит. А версия — слово-то какое знаешь! — не подтвердится — я тебе окажу высокую честь: расстреляю лично.

«Изверг, серийный маньяк! — дал характеристику «ласковой интонации Ланге следователь. — С улыбкой на тонких губах будет, наверное, целиться при расстреле».

— А я? Корову ведь, хер офицер, обещали!.. — запричитал Лёньчик, вытирая картузом с оторванным козырьком потное лицо.

— Будет тебе и белка, будет и свисток! Карошая русская пословица, — рассмеялся Фридрих.

Староста Семён, не дожидаясь Фридриха с Куртом, покатил на своём велосипеде в сторону Гуево. К нему на багажник на ходу лихо запрыгнул Лёньчик Блоха, ударившись носом о болтавшуюся за спиной старосты винтовку.

— Семен, ты бы свою пукалку на раму привязывал! Нос вот разбил, — захныкал Лёньчик.

— Нос у тебя шибко длинный, гляжу, — буркнул Семён, вильнув на дороге к обочине и пропуская двуколку Фридриха. Рядом с Ланге, задом наперёд, сидел с автоматом наизготовку Курт. Рыжий детина громко ржал, глядя на спортсмена поневоле.

— Тафай, тафай! — смеясь, подбадривал Курт и прицеливался в Игоря Ильича. — Гут, камрат, зер гут!

За двуколкой, широко открыв рот, тяжело трусил Лаврищев, стараясь не отставать от лёгкого экипажа.

Вот и знакомая с детства его ракита с дуплом. Отсюда до родного дома — рукой подать. Глаза заливал липкий пот. Следователь пытался рассмотреть очертания родного дома и не видел его. «Ах да! — мелькнуло в голове у Игоря Ильича. — Отец с матерью его только через четыре года после победы построили. В 43-м его ещё не было…».

На мостках, подоткнув полы платья, девушка в лёгком ситцевом платьице полоскала бельё в речке. Староста съехал с дороги, подкатил к мосткам.

— Хер офицер! — крикнул оттуда Блоха. — А вот и Верка Ковалёва. Ща у девки разузнаем, какой он им родственник.

Фридрих натянул вожжи, остановил взмыленного коня. Лаврищев, измождённый бегом по пересечённой местности, еле держался на ногах.

— Фроляйн! — обратился Ланге к молодке, надев своё пенсне. — Ты — Верка Ковалёва?

— Ну я, — тихо ответила девушка, не выпуская из рук мокрую наволочку.

Сердце Игоря Ильича дрогнуло: это же мать! Его мать, ещё не жена Ильи Лаврищева, ещё не родившая и даже не зачавшая его, своего первенца Игорёшку, но — мама! Красивая, молодая. На одной из фотографий, висевших потом в их доме, он вспомнил её молодое красивое лицо. «Мама», — бесшумно прошептал сухими губами Игорь Ильич.

— А этот челофек, — офицер стеком легонько хлопнул по плечу следователя, — не фаш родственник?

Девушка, прикрыв от солнца глаза ладошкой, вглядывалась в лицо Лаврищева.

— Он утверждает, что он фаш близкий родственник, — повторил Фридрих.

Девчушка, уронив простынь на траву, приблизилась к Игорю Ильичу, тревожно глядя ему в глаза. На какое-то мгновение Лаврищев увидел, как слабая тёплая искорка вспыхнула, но потом погасла в её взгляде. «Мама, это же я, твой будущий сын Игорёшка, — посылал Лаврищев растерявшейся девушке мысленное сообщение — Спаси меня, мама!..»

Вера Ковалёва покачала головой:

— Нет, господин офицер, этот чумазый дедушка нам, Кавалёвым, не родственник…

— Я ж вам сразу доказывал! Корова — моя. Да, хер офицер? — заегозил Лёньчик.

— Данке шён, фроляйн, — поблагодарил её Фридрих и повернулся к Лаврищеву. — «Версия», как фы выражаетесь, чумазый дедушка, не подтвердилась… Уговор у фас, русских, как я знаю, дороже денег. Я обещал оказать тебе высокую честь расстрелять фас самолично? Я своё слово буду держать.

Лаврищев угрюмо молчал.

— Ты где предпочитаешь умереть? Здесь или подальше от этой красавицы? Девушки не любят выстрелов. Фроляйн будет бояться. Вон там, в посадке, чудное местечко… Давай, сержант — или лейтенант? — не знаю фашего звания, топай туда.

Ноги у следователя налились свинцом и отказывались идти. Он обречённо взглянул на маму, сглотнул набежавшую слюну и прохрипел:

— Только не здесь. Не на глазах матери…

— К какой матери? — не расслышал Ланге. — Русские любят посылать всех по матери. Вы не любите мать?

— Вашу мать!.. — сплюнул себе под ноги следователь, понимая, что игра с Фридрихом проиграна.

Я люблю свой мать, — расхохотался, пугая стайку уток, подплывших к берегу. — И никого по матери, к матери не посылаю. Я посылаю сразу к Нему на небеса…

— Тафай! — привычно ткнул дулом автомата Курт.

— Отдыхай иди к матери, — сказал Фридрих рыжему по-русски. — Впереди у тебя будет много работы. А я только буду держать слово.

Солдат ничего не понял, спросил коротко:

— Was?

Фридрих повторил ему фразу по-немецки. И Курт, достав губную гармошку, что-то запиликал на ней, усевшись под в начале мостка, на котором лежало уже выполосканное Верой бельё.

…Они неторопливо шли к тенистой посадке. Лаврищев тяжело шагал впереди, Фридрих сзади. «Он не должен меня убить, — сверлила мозг следователя только одна мысль. — Если я погиб седьмого июля сорок третьего, то как бы я дожил до двухтысячных лет? Он не должен меня убить! Что я ему сделал? Ничего плохого. Просто тихо сидел в печи. И если бы не я, эта фашистская свинья не получила бы от прабабки Юлиана царский перстень с сияющим бриллиантом!.. Он не может меня убить…».

— Хальт! — раздался сзади голос Фридриха. И Лаврищев услышал, как немец взвёл курок своего «Вальтера».

Игорь Ильич зажмурился и почувствовал в затылке холодок близкой смерти. Прошла минута, другая… Время вдруг остановило свой бег. Напряжение было таким, что следователю показалось — ещё мгновение и его большая бритая голова разлетится на куски, как брошенный с балкона спелый арбуз.

— Стреляй, сволочь! — крикнул Лаврищев, не открывая глаз.

Выстрела он не слышал. Только белая вспышка в глазах, горячая острая боль — и он открыл глаза.

— Ты чего во сне орёшь, Лаврищев? — услышал он знакомый голос.

Хрусталики глаз следователя наконец сфокусировались, картинка перестала дрожать и расплываться. Он, с трудом понимая, что вернулся туда, откуда уходил, уснув в этих «чёртовых воротах в другое время», увидел склонившееся над ним лицо Юлиана.

— Жив? — тревожно спросил пасынок. — Ну и живи, Лаврищев. Живи, пока живой. Дважды, говорят, не расстреливают.

— А ты как здесь? — тихо, будто больной, выходя из кризиса, спросил Игорь Ильич.

— На каникулы из Берлина приехал.

— А я вот цветы поливал… И уснул ненароком.

— А вот спать тут не надо! — погрозил пальцем Юлиан. — Можно, следователь, и не проснуться.

ДУРНЫЕ ПРЕДЧУВСТВИЯ СБЫВАЮТСЯ ЧАЩЕ СЧАСТЛИВЫХ

«…Проснулась с предчувствием, что сегодня наконец-то произойдёт. Она стала его подогревать и растить в своей душе».

…Клинская электричка со свистом пролетела недалеко от лесной дороги.

— Теперь с час будем ждать тверскую, — обернулась с недовольной миной на лице Мария Сигизмундовна. — Ты, Ильич, никак пример с наших футболистов берёшь. Тебе нужно заняться скандинавской ходьбой с палками.

— А я, ваша честь, — отозвался Лаврищев, — по вашей милости занимаюсь русской ходьбой с полным ведром. Потому и опоздали.

Наконец Игорь Ильич доковылял с ведром дачной клубники до маленькой железнодорожной платформы, где останавливалась электричка на Москву. Мария Сигизмундовна, шедшая все семь километров без поклажи, уже минут десять ждала своего мужа, читая объявления, густо облепившие железобетонную будку билетной кассы. Прямо над окошком висела свежая полоска бумаги с текстом, набранном на компьютере: «Всё для взломщиков: отмычки, фомки, маски». Внизу красовался телефон продавца.

— Ты посчитал, сколько шагов сделал от дачи до платформы? — спросила супруга Игоря Ильича обиженным голосом.

— У меня всегда нелады были с математикой, — рухнул на лавку Лаврищев. — Где-то три, семь тысяч…