Александр Сороковик – Лучший исторический детектив – 2 (страница 34)
Если бы я был судьёй, то вменил бы Лаврищеву (как, впрочем, и себе самому) ещё один большой грех — грех забвения рода своего. Легко, как сентябрьская паутинка, которую мама Вера называла «пряжей Богородицы», рвутся сегодня наши родовые связи. Род — это корни живого человека, которые питают его соками земли родной, милой малой родины своей. В Москве, в столичной суете сует он стал потихоньку забывать своих многочисленных деревенских родственников. И была бы седьмая вода на киселе — младшего брата и сестру стал забывать. С трудом вспоминал их детские лица, а какими они стали, пока он ловил воров и бандитов, по прошествии стольких лет следователь представлял себе с трудом. «Неужто стареет моя память?», — спрашивал он самого себя. «Стареет вместе с тобой, хозяин», — отвечала ему Память. И всегда добавляла, плутовка: «Интересно, кто из нас умрёт первым?».
СЧАСТЬЕ ЛЫСЫХ НЕ МОЖЕТ ВИСЕТЬ НА ВОЛОСКЕ
«Правильно жить» означает лицемерие, «правильно думать» — глупость.
К сорока пяти годам Лаврищев облысел. Он и с волосами был далеко не красавчик, а уж когда волосы облетели, стал чем-то походить на известного героя американского мультика про чудовище и красавицу. Чтобы остатки волос не вызывали ностальгию по молодости, Лаврищев начал брить голову. Большие круглые глаза и нос-картошка не давали ему создать имидж «сурового работника юстиции». Когда бритоголовый Лаврищев впервые появился в приёмной шефа, то секретарша Викуся, исполнявшая обязанности референта шефа и одновременно его первой любовницы, воскликнула, восхищаясь новым образом Ильича:
— Шрек! Какая прелесть, Игорь Ильич!.. Вы — вылитый Шрек.
— Это что за хрень? — нахмурился бритоголовый Лаврищев. — Кто такой, почему не знаю?
— Вы Шрека не знаете? Ну, у него ещё уши с кисточкой…
— Не знаком, представьте себе, — сказал Игорь Ильич, мельком взглянув в зеркало, висевшей в приёмной шефа. — И у меня на ушах никаких кисточек не обнаружено.
Отсутствие волос нисколько его не огорчало. Как-то, после очередного отпуска, проведённого с семьёй на берегу Чёрного моря, куда каждый год семья Лаврищевых в полном составе отправлялась в один из летних месяцев, Игорь Ильич не выдержал. Скорый поезд «Москва-Анапа» прибыл на станцию Курск. Проводница объявила, что стоянка поезда — двадцать минут.
— Вот так «скорый»!.. — присвистнул Юлик.
— Пап, ты тут работал? — спросила дочь Ира.
— Работал, работал, — думая о чём-то своём, ответил Лаврищев.
— Дыра дырой, наверное, — голосом, не терпящем возражений, заявила Мария Сигизмундовна.
— Родина, — вздохнул следователь. И неожиданно встрепенулся, будто проснулся, понимая, что проспал что-то важное, очень ему нужное для всей дальнейшей жизни.
— А давайте-ка, братцы, сойдём в Курске и махнём к бабе Вере, в Гуево! У меня целых пять дней отпуска ещё в запасе…
— Ты с ума сошёл, Ильич! — припечатала мужа восклицанием домашний судья. — Перегрелся в Анапе на солнышке, бедный.
Иришка, заплетая растрепавшиеся от лежания на полке косички, промолчала. А Юлик неожиданно поддержал отчима:
— В Гуево, в Гуево, не в Орехо-Зуево! Я и бабушку Веру помню, когда ты меня в Гуево привозил после женитьбы на маме.
— Юлиан, будь посерьёзней! — одёрнула сына Мария.
— Когда в стране насаждают демократию, — ёрничая, продолжил Юлиан, — то ставлю вопрос Лаврищева на голосование. Я за Гуево! Там живёт одна большая тайна. Помнишь, Лаврищев, ты мне тогда об этой гуевской тайне рассказывал? И дядя Гриша Носенко рассказывал…
— Какая тайна, Юлька? — заегозила Иришка. — Хочу, хочу тайну!
Юлиан усмехнулся:
— Все хотят знать тайну. Так человек, сестрёнка, устроен.
— Да какая там тайна! — махнул рукой Игорь Ильич. — Сказку о пропавшем камушке, за который можно купить целый город, я тебе на ночь рассказывал. «Тараса Бульбу» ты уже знал наизусть, а про Кота в сапогах не хотел слушать — уже вырос из тех сапог. Вот я и рассказывал тебе сказку о сгинувшем в никуда перстне с алмазом.
Пасынок повернулся к Игорю Ильичу.
— Сказку? Я так понимаю, что речь идёт о том Гуево, где твоего батю из-за бриллианта размером в куриное яйцо убили?
Лаврищев кивнул:
— Только никакой тайны не было и нет, — сказал он. — Отца застрелили бандиты. Пришли грабить нас по наводке соседа. Перевернули дом, нашли три рубля с полтиной, озлобились за бедный улов — и застрелили батю. Бандитов после войны в нашем районе было, что тараканов на коммунальных кухнях. Я потому после армии, Юлик, и пошёл работать в милицию.
— Чтобы тайну раскрыть, — улыбаясь одними глазами, иронизировал острый на язык пасынок.
— Чтобы на земле нашей, сынок, поганцы себя вольготно не чувствовали, — добавил следователь.
— Ах, как пафосно! Только не говори лозунгами, Лаврищев, — бросил отчиму пасынок. — Это в культурном обществе моветон, гражданин следователь.
— А ну, перестаньте пикироваться! — вмешалась в диалог Мария Сигизмундовна. — Всё равно никто ни в какое Гуево не поедет. В Москву, в Москву! Так, мне помнится, в «Трёх сёстрах» восклицает героиня. И я её, мои дорогие, поддерживаю.
— Вы как хотите, а я схожу в Курске и еду в Гуево. Мать-старушку проведать, — заявил Лаврищев. И все поняли, что это не шутка.
— Сходишь? — сдвинула брови к переносице жена. — С ума сходишь?
Лаврищев молча взял свой чемодан, поцеловал Иришку, похлопал по плечу Юлика и вышел на платформу.
Мария Сигизмундовна, опустив руки, села на ещё не прибранную постель.
— Вот так, дети, я и мучаюсь всю жизнь, — сказала она, провожая глазами удалявшуюся фигуру взбрыкнувшего муженька.
Через два часа Игорь Ильич уже был в Судже. Оттуда до поворота на Горналь добрался на попутке. А от горнальского «свёртка», как в его родных краях называли поворот, до родного села было уже рукой подать. Солнце жарило на всю катушку — макушка лета июль. Но он шагал по просёлку, пыля итальянскими сандалиями, легко, как в юности. Он возвращался домой. Вот и старая ракита с дуплом, ещё четверть часа хода — и появился Верин Камень, большой гранитный валун, который, как маяк в море, указывал путь к изначальным берегам Лаврищева.
Лаврищев и сегодня хорошо помнит, как мать, кормившая во дворе кур, вздрогнула от неожиданности — будто видела фантом, а не живого сына, а потом глаза её потеплели, повлажнели… Она всплеснула руками:
— Ты, Игорёшка?!. А загорел-то, а загорел!..
Они обнялись. Мать заголосила в голос от нежданного счастья. Потом промокнула концами платка глаза и тут же по своей привычке засыпала его вопросами:
— А чуб где? Лыс, што моя коленка… А жана? А дети, унуки мои, иде? А счастлив ли ты с новой жаною? А то всё сны такие жуткие снятся, кошмары, прям. Чую сердцем, сынок, что висит твоё счастье на волоске…
Он, улыбаясь, успокоил мать:
— Счастлив, вполне счастлив, мама! В Москве, вот, живу…
— Ты, сынок, как на фотографии — лучше выходишь, когда улыбаешься.
— Не, честное слово, ма! Всё в полной норме. Не хуже, наверное, чем у брата и сестры. Как они там?
Баба Вера неопределённо махнула рукой.
Московский гость хитро улыбнулся матери:
— А потом, ма, счастье лысых не может висеть на волоске.
— Ох, сыночек! Не лысина это — лоб крутой. Как у бати твоего, — любуясь своим первенцем, вздохнула мать. — Вот подарок так подарок… Завтра же день какой — седьмое июля! Тебе сорок пять стукнет. Аль забыл? В Москве живешь, на самой горке, а мы тут доедаем корки. Но на стол найду что поставить. Я ведь тебя, оболдуя, всегда любила и люблю. Дня не прошло, чтобы о тебе не вспомнила…
— На завтра и зови гостей! Всех, кто ещё жив в Гуево нашем. А сейчас — в речку! В студёный Псёл, а то, чувствую, сейчас закиплю… Жар-и-и-ища.
— Сперва давай к бате на кладбище сходим. Могилка-то травой заросла… Силы уж не те, коса из рук вываливается.
— Сходим и к бате. Обязательно сходим. И помянем… И могилку обкошу отцовскую. Отпуск всё-таки, ма! А отпуск — это маленькая жизнь. Всё, что мне нужно для счастья — твоё доброе слово, кружка молока, постель на сеновале и ключевая вода Псёла! Этого в Москве ни за какие деньги не купишь.
— Денежки-то водятся, Игорёшка?
— Не-а! Не любят они меня, ма.
— Это хорошо, — неожиданно заключила мать. — Не в деньгах счастье, сынок. — Это хорошо, что не любят. И ты их не приваживай. Держи в кошельке по надобности, к сердцу токмо не допускай.
Три дня, целых три счастливых дня, он, сверкая на солнце загорелой лысиной, по утрам, как в детстве, стремглав мчался от дома к синевшей в яруге ленте реки со студёной хрустально-чистой водицей. Тогда он с разбегу врезался в ледяные объятия реки Псёл, несущей свои чистые воды Днепру-батюшке, и кричал на всю округу радостным голосом счастливого великовозрастного дитяти: «Бр-р! Хододно, мама! Но как хорошо-о-о!.. Как хорошо-то, Господи! Будто заново родился!» Он размашисто плыл к другому берегу юркой извилистой речушки, и сердце матери замирало, тревожась за сына. Будто этот сорокапятилетний мужик снова был тем её Игорёшкой, только-только научившимся держаться на воде реки с крутым норовом.
— Ну, хватит, хватит плескаться! — позвала мать с берега. — Вылезай, обсыхай и айда со мной к Горнальскому монастырю.
— Это зачем к монастырю? — спросил Лаврищев, прыгая на одной ноге по гусиной лапчатке, густым зелёным ковром покрывавшей берега Псёла и выливая воду из уха. — Я ведь в Гуево всего на три дня заехал. Одиннадцатого на службу. Богу молиться некогда…