Александр Солин – Оригинал и его Эго (страница 8)
– Вы ведь знаете, Вероника, что я женат. Но всё идет к разводу. И если вы дождетесь, я попрошу вас стать моей женой, потому что люблю вас. Вам решать, можно ли верить такому человеку, как я.
– Хотите чаю? – улыбнулась она.
– Хочу, как никогда! – расцвел он.
Он ушел от нее в девять утра. Она поразила его органичным целомудренным невежеством. В постели она вела себя так, будто только вчера лишилась невинности. Это возбуждало, умиляло и требовало особого обхождения. Он утопил ее в нежных, деликатных ласках, и когда дело дошло до главного блюда, они отведали его: он, как и положено гурману, истово и неспешно, она – с любопытством иностранки, пробующей чужую кухню. Судя по всему, подслащенное, пресноватое блюдо ей понравилось. После она пристроилась к нему, с облегчением вздохнула и пробормотала:
– Я люблю тебя…
– Верунюшка, ты, по сути, моя первая и последняя любовь. Спасибо, что поверила. Вот увидишь, ты не пожалеешь.
Он рассказал, что у них с женой. Заключил словами:
– Уверен, у нее есть любовник, и если я с этим мирюсь, то только потому, что сам не безгрешен. Вернее, был не безгрешен. Но мои грехи от несуразности нашего сожительства. Я хочу, наконец, с этим покончить и зажить спокойной семейной жизнью. Хочу бросить мой мир к твоим ногам. Ты, Никуша, женщина не от мира сего. Обмануть тебя – значит, обмануть небеса, а они такого не прощают…
В двадцать четыре она поторопилась выйти замуж за однокурсника. Думала, по любви, оказалось, по ошибке, и поняла она это в первую же брачную ночь. Едва не сбежала среди ночи от его грубой, ненасытной настырности. Все три года, что они были вместе, она как могла, отбивалась от его домогательств. Если близости было не избежать, ложилась на спину и занимала оборону. Какие там оргазмы – отвратительные судороги! Она только сегодня впервые и узнала, как это прекрасно. В общем, не годы, а дурной сон. Противно и стыдно вспоминать. Слава богу, обошлось без детей.
За всю ночь Фролоф так и не решился приобщить ее к чему-то большему, чем неофитовое миссионерское покачивание. И, забегая вперед, надо сказать, долго еще не решался. Почему? Да потому что с ней он переживал тот самый восторг и пламень, о котором писал Пушкин. Будучи сыт по горло случайными вакханками, он был «мучительно счастлив» смиренницей своей, что отдавалась ему «нежна без упоенья, стыдливо-холодна», рождая в нем смесь умиления с блаженством.
Когда прощались, она вдруг сказала:
– Имей в виду: я не могу иметь детей. Так что лучше буду твоей любовницей…
Он не выдержал, по-медвежьи стиснул ее и завладел набухшими от всенощных поцелуев губами. Когда же отпустил, сказал:
– Нет, ты станешь моей женой. И если захочешь, можем кого-нибудь усыновить или удочерить.
Три месяца они пребывали в нирване выстраданного блаженства. И вот однажды, придя к ней, он нашел ее растерянной и даже испуганной.
– Что? Что случилось? – побледнев от страха, схватил он ее за плечи.
– Ничего не понимаю… – забормотала она со слезами на глазах. – Это чудеса какие-то… Я беременна…
Он едва не задушил ее в объятиях. Потом подхватил на руки и потребовал:
– Рассказывай!
И она рассказала ему про непонятное недомогание, про слабость и тошноту, про то, как сообщила об этом матери и та велела ей бежать к гинекологу, как в полном недоумении явилась к врачу и как едва не упала в обморок, когда услышала, что беременна уже почти два месяца. Сначала даже радоваться не могла – настолько это было неожиданно и невероятно.
– Мы же с ним три года жили, и ничего… Он проверялся, я проверялась – всё нормально, а беременности нет… – бормотала она. – В конце концов, он сказал, что виновата я, и я ушла. С тех пор ни с кем больше не была и привыкла к мысли, что бесплодная… И вот тебе пожалуйста…
– Он тебя обманул. Проблемы у него. Но какой же мужик в этом признается…
Они легли, и он, преодолев ее милое, растерянное сопротивление, впервые зацеловал лоно, в глубине которого прятался их малыш. Что за радость слышать, как стихают ее жалобные мольбы, уступая место сначала неуверенным, а затем все более крепнущим удивленным стонам. Вот она содрогнулась – раз, другой, третий, затем выгнулась и зависла на несколько секунд в любовной агонии. Ослабнув, рухнула на постель и раскинула руки. Он лег рядом, и она, уткнувшись пунцовым лицом в его крепкое плечо, простонала:
– Боже, стыдно-то как…
Он блаженно улыбался, и она обреченно спросила:
– И теперь так будет каждый раз?
– Только когда ты сама этого захочешь… – улыбался он.
– Значит, как обычно уже нельзя?
Он успокоил ее, сказав, что пока можно смело заниматься этим еще несколько месяцев. Можно даже на девятом месяце, но очень осторожно.
– Слава богу! – облегченно выдохнула она. – А я уж думала, мне конец… Это же все равно что перестать дышать… Нет, правда, Филюшка, я за три месяца уже так привыкла! Быть с любимым мужчиной – это такое наслаждение, о котором я раньше даже не догадывалась! Я же после этого весь день счастливая хожу! А теперь буду вдвойне счастливая… Нет, втройне! Нет, в десять раз счастливее!
Он молчал от перехватившей горло нежности, и она, не слыша ответа, вдруг горячо произнесла:
– Нет, ты не думай – если ты против, я ребенка могу и одна вырастить!
Ее смирение на пороге долгожданного счастья огрело его как кнутом. Он опрокинул ее на спину, навис над ней и, глядя в трогательно беззащитные глаза, внушительно произнес:
– Тебе не стыдно так говорить? Ты же видишь – я на седьмом небе от счастья. Я завтра же потребую развод. Считай, что я уже твой муж, а у ребенка – моя фамилия.
И, поцеловав, обошелся с ней нежнейшим образом, после чего улегся на спину, вернул ее в объятия, и она притихла у него на груди. Два счастья в один день. Тут хватило бы и одного, чтобы залить грудь любимого тихими счастливыми слезами. Он со своей стороны подивился тому, какие бездонные запасы нежности таятся внутри него. Таким самоотверженным и доверчивым женщинам, сказал себе Фролоф, нужен надежный муж, и он им станет.
Придя на следующий день домой, он сказал жене:
– Слушай, давай, наконец, разведемся.
– Да! Давно пора, – тут же согласилась она.
Решительный и обоюдный консенсус лишь подтвердил ветхость их брачных уз. По этому поводу они достали бутылку вина и проговорили часа два. В числе прочего он заметил:
– Всегда был уверен, что у тебя есть любовник.
– Да. И очень давно, – спокойно подтвердила она.
– Интересно, и кто же он?
– Твой полный тезка – Фролов Филимон Григорьевич, сорока пяти лет отроду, – не моргнув глазом, отвечала она. – Но виноват во всем Оригинал.
«Издевается» – подумал он и больше к этому не возвращался. Ему давно уже было наплевать, под кем теперь стонет эта сорокапятилетняя женщина.
После развода он тут же женился на Веронике, и в положенный срок она родила ему премилого мальчонку, нареченного ими Артемкой. Закономерный результат витиеватой вязи случайностей, которые, накапливаясь, складываются в то, что на земле зовут судьбой, а на небесах – взаимным предназначением. Отец мальчонки еще долго наслаждался натуральным звукорядом неискушенного неведения его матери, прежде чем решился приоткрыть ей секреты додекафонии плотского греха. Не собственного удовольствия ради, а для нее, несведущей, открывал он ее законные права, распорядиться которыми надлежало ей самой. Что-то она отвергала, что-то принимала, и жалеть его решилась только на пятый год их семейной жизни и то в абсолютной темноте и один раз в месяц. Делалось это без какого бы ни было принуждения, в здравом уме и твердой памяти, ибо любовные ласки – это святое. Ее ли вина, что тазобедренная ласка мужа, показавшаяся ей поначалу хуже горькой редьки, оказалась слаще меда! Но коли берешь взаймы, будь добра вернуть той же монетой. И отговорки типа «не царское это дело» здесь неуместны. В итоге ее жалость обходилась ему по курсу один к тридцати и ценилась им на вес золота.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.