Александр Солин – Оригинал и его Эго (страница 7)

– Такое должен понять…

– Филюшенька! – прижалась к нему жена. – Утро вечера мудренее. Давай завтра об этом поговорим, хорошо?

– Хорошо, – поцеловал он ее.

– У меня сейчас одно на уме… – пробормотала Ника.

– Что именно?

– Чтобы этот тампонаж поскорее закончился…

– И что?

– Что, что… Соскучилась, вот что…

– Ах ты, моя скромница! – стиснул ее Фролоф. – И тебе не стыдно?

– Конечно, стыдно. До сих пор стыдно. Такая уж я дура…

Последовало взаимное и бурное изъявление чувств. Фролоф попытался ее ласкать, но она остановила:

– Не надо, мой хороший, а то я не засну…

После чего уложила голову на плечо мужа и пожелала ему спокойной ночи.

Для Фролофа это был второй брак. Первый раз он женился в двадцать три на однокурснице. Вернее, она его на себе женила, после того как он с ней на пятом курсе переспал. Пришел к друзьям в общежитие и в коридоре столкнулся с ней. Неподдельно обрадовался: она всегда ему нравилась. И не столько незаносчивой красотой, сколько мягкой, непререкаемой внутренней силой, которой так не хватало ему самому. К тому же ему казалось (или только казалось?), что она с первого курса странно, с напряженным интересом на него поглядывает. Она пригласила его в гости, и он зашел вместе с ней в чистую, уютную, на три постели комнату с легким дурманом девичьего душка. Она угостила его чаем, в ответ он по секрету признался, что пытается писать. Она искренне удивилась, попросила что-нибудь почитать, и он обещал. Ушел от нее приятно возбужденный. На следующий день в институте сунул ей тайком три отпечатанных листка, а назавтра она, подойдя к нему в перерыве, сообщила: «Неплохо, Фил, совсем неплохо! Есть что-нибудь еще?» Он принес, и ей снова понравилось. За этим последовало сближение: они приоткрыли друг другу свою прежнюю жизнь, и выходило очень похоже – только у нее в провинциальном городе, у него в Питере. Среди прочего он снисходительно помянул свою первую школьную любовь, она иронически свою. Через месяц он осмелел и пригласил ее к себе. Она пришла в его квартиру, где кроме него никого больше не было. «И не будет до завтра» – сообщил он между прочим. Потом они пили чай, и он рассказывал, с чего начиналось его увлечение литературой. О сочинениях на вольную тему и о зарубежных романах, с которыми надеялся познать тайны мастерства. О том, как вникал в стиль превозносимого на все лады Джеймса ихнего Джойса, как путаясь в ирландских именах, топографии и старомодных манерах героев, с трудом одолел «Портрет художника в юности» и тут же забыл; как читая Фаулза, испытывал сильное раздражение от той искусственной глубины, от той глубокой ямы, которую автор вырыл на его, Фролова, общеобразовательном пути. Живопись у него изображалась художественной истиной в последней инстанции, а герой – похабный, вздорный старик, ее носителем. Не удивительно: сильнее всего раздражает то, чего мы не понимаем. «Да, в моей квартире не висят картины Пизанелло, Ван Гога или кого-то еще из их чокнутой братии, – блистал эрудицией Фролов, не ставший еще к тому времени Фролофым. – Зато в моей комнате стоит пианино. А это будет посильнее вашей живописи!» К слову сказать, несмотря на все его последующие попытки сближения, живопись так и осталась холодна к нему. «Как бы то ни было, темная материя сублимированного бессознательного захватила меня» – закончил Фролов и выжидательно уставился на Людмилу, как звали однокурсницу. Она неожиданно встала, взяла его за руку и повела в комнату, где находилась широкая супружеская кровать его родителей. Там она к его изумлению молча разделась, откинула покрывало с одеялом и легла. Она оказалась девственницей, он – девственником. После смущенной, косноязычной паузы, в течение которой он поменял запятнанную кровью простыню, они соединились уже более основательно. После он долго и с чувством ее целовал, а потом попросил выйти за него замуж. Она с достоинством согласилась. Его родители приняли ее как родную, она быстро обжилась, и всё бы ничего, но если взять, как это принято у нормальных людей, за аксиому, что для невинной новобрачной секс становится краеугольным камнем новой жизни, то в их случае эта аксиома опровергалась напрочь: секс, как впрочем, и само замужество, был ей не то чтобы в тягость, но определенно не в радость. Она отдавалась, будто снисхождение делала. Тем не менее, диплом защищала, будучи уже немного беременной.

В положенное время родился сын, и отцовство мало того что заслонило от Фролова напасти той поры, так еще и освободило от завалов неуверенности и самоедства чистый, незамутненный родник творческой энергии, которая в одночасье овладела им. Именно тогда он написал свой первый и, как он до сих пор считает, самый искренний, самый романтичный и стильный роман «Вернуть рассвет», посвятив его, к слову сказать, жене, которой материнство определенно пошло на пользу. Она словно признала за мужем право на свое тело (но не на сердце, как потом оказалось). Быстро выяснилось, что секс – это искусство, в котором оба они были зелеными новичками. Он поспешил приобрести одно из бесчисленных любовных руководств, которые к тому времени заполонили летучие книжные лотки. Вместе они начали штудировать многовековой опыт любовных утех, и в их постельный обиход вошли жалобные постанывания, сбивчивое дыхание, энергичные пришлепывания, изнывающие стоны, бледно-розовая испарина, протяжные повизгивания и томная признательность – словом, всё то, чего им так не хватало. Результатом стало ее признание в любви – первое со времени их близости (!). И это при том, что его дежурной присказкой все эти годы было: «Ты же знаешь, как я тебя люблю…»

Так продолжалось шесть лет, и в год своего тридцатилетия она изъявила желание посетить город своей юности. Посетила и, вернувшись оттуда, неделю исправно ему отдавалась, затем пыл ее изрядно поубавился, и через месяц она объявила, что беременна и что хочет оставить ребенка. Он не возражал, и в положенный срок родилась девочка. Он был вне себя от радости. Надо сказать, что к тому времени его литературные дела пошли в гору, из Фролова он превратился во Фролофа и стал много разъезжать. Возвращаясь из поездок, стал замечать в жене перемену. Вместо сближения она стала от него отдаляться. В ответ на вопросы либо отмалчивалась, либо раздраженно кидала что-то невразумительное. Вдобавок она к нему охладела, да так, что их до неприличия редкие соития становились для обоих пыткой. Она постоянно изыскивала предлоги для поездок в Москву, откуда возвращалась замкнутая и задумчивая. Нетрудно представить, как его раздражали и утомляли перемены ее настроения. Тем не менее, детей он любил, и заботой о них заслонялся от семейной неустроенности. Первый раз он изменил в тридцать пять, и было это в Саратове. Пришлось уступить одной назойливой поклоннице. Ночной гостиничный секс сделал его скорее философом, чем грешником, и вместо угрызений совести он почувствовал душевное облегчение. Сказал себе: каверзам судьбы надо уступать, а не противиться. И с тех пор уступал, где бы и когда бы они его не настигали. Делами жены не интересовался, к своим не допускал. Впрочем, она жила своей отдельной замкнутой жизнью, и все что им требовалось – это соблюдать маломальские приличия в присутствии детей. Жена о разводе не заикалась, хотя он нутром чуял, что у нее есть любовник. Он в свою очередь сказал себе, что будет тянуть до последнего. В конце концов, жена его шашням не мешала, писать он мог дома и на даче, дети любили его, договор с издательством обеспечивал перспективу, в средствах был не стеснен – чего же боле? Что касается вероятного любовника жены, то вот как судит об этом герой одного из его романов того времени:

«Говорят, что своему мужу изменяет каждая третья женщина. Свечку не держал, но, думаю, их гораздо больше. Уж если черт попутал даже Тину (героиня романа „Полифония“), то остальным, что называется, сам бог велел. Не поскупимся и прибавим к четверти неудовлетворенных столько же разочарованных, и выйдет, что по самым скромным подсчетам изменяет каждая вторая. А если учесть, что другая половина изменяет мужьям в мечтах, это означает только одно: верных жен на свете не осталось»

Накануне своего сорокапятилетия он встретил Веронику. Она только что поступила в издательство и стала его персональным редактором. Бездетная, разведенная и на пятнадцать лет младше, она жила профессией и в первую же встречу поразила Фролофа своей беззащитной деликатностью. К ней нужно было приблизиться, и тогда ее избегающая косметики красота делала ее неотразимой. Ах, эти неискушенные, доверчивые глаза, от взгляда которых хотелось творить добро! Стройная, затянутая в деловой костюм фигурка и наплывающая походка. Фролоф долго недоумевал, как бывший муж мог от нее отказаться. Однажды не выдержал и спросил:

– Вероника, я смотрю на вас и не понимаю, как вас, такую красавицу, муж от себя отпустил?

– Я сама ушла, – был быстрый ответ.

Он только потом узнал, что она не могла иметь детей. По мнению некоторых мужей это лишает семейную жизнь смысла.

Через месяц Фролоф вынужден был признать, что влюбился. Влюбился намертво, беспощадно и, как ему казалось, безнадежно. Любовь его была совсем не похожа на студенческое помрачение. Однажды они задержались допоздна, и Фролоф вызвался подвезти ее до дома в Дачном. Она не возражала. Направляя разговор в нужное русло, он намерено ехал кружным путем, наслаждаясь ровными переливами ее голоса и нежным, едва уловимым ароматом духов. Доведя ее до подъезда, сказал: