Александр Соколовский – Весь пламень сердца (страница 11)

Зато «властям предержащим», в адрес которых летели стрелы, эти статьи доставляли немало хлопот.

Бывало, за иную чересчур резкую статью Миронова власти штрафовали газету, даже конфисковывали отдельные номера. Назаров — владелец газеты — платил штраф, терпеливо сносил цензурные неприятности, но не увольнял строптивого журналиста. Газета хорошо расходилась, и в остром пере Кострикова крылась в немалой мере причина ее успеха у терских читателей.

Вот все это и ставило следователя в тупик. Разум подсказывал, что тут полицейская ошибка. Но, приученный к осторожности, следователь не спешил с выводами.

— Итак, вы не отрицаете, что в тысяча девятьсот шестом году находились в Томске. Что же вы там делали?

— Работал чертежником в городской управе и учился на общеобразовательных курсах.

— Учились… Сколько же вам было тогда лет?

— Двадцать без малого, господин следователь. «Бесспорно, способный человек, — думал следователь, наслаждаясь прохладным ветерком от вентилятора. — Конечно, такой умелец мог бы достаточно ловко оборудовать любую подпольную типографию. В два счета починил вентилятор, а ведь штука тоже не простая».

— Послушайте, Костриков, я хотел бы получить от вас ответ еще на один вопрос. Какие обстоятельства заставили вас покинуть Сибирь, где так прохладно даже летом, и переехать сюда, на юг России, в это чертово пекло?

Костриков улыбнулся, пожал плечами.

— Вы, конечно, не поверите, если я скажу, что меня сильно влек к себе Кавказ.

— Начитались Пушкина и Лермонтова! — негодующе воскликнул следователь, словно видел в этом нечто очень запретное. — Но их описания Кавказа — одна лишь наивная романтика! Восторг перед экзотикой, и больше ничего!

— О нет! Кавказ — удивительный край, — возразил арестованный.

Следователь взял со стола объемистую пачку газет, порылся в ней, вытащил одну. На всех номерах, находившихся в пачке, стояло оттиснутое жирной краской название «Терек».

В ходе выяснения личности арестованного следователю пришлось ознакомиться более близко и довольно внимательно с его статьями в «Тереке». В пачке было лишь немногое из напечатанного Костриковым в этой газете.

Номер, который следователь держал в руках, был прошлогодний.

— Это ваша статья? — спросил следователь, показывая отчеркнутые красным карандашом колонки внутри газеты. Заголовок над колонками гласил: «Восхождение на Казбек».

Ироническая усмешка играла на желчном лице следователя.

— Да, моя, — ответил арестованный.

— Хм!.. — промычал следователь. — Надо признать, вы тут довольно красочно описываете свои впечатления от прогулки на Казбек.

— Это не прогулка, господин следователь!

— Не будем спорить. Может быть, это подвиг. Да-а, все очень живо представлено. А оканчивается статья прямо-таки поэтично.

И следователь нараспев прочел последние строки статьи:

— «Царственный Казбек молча провожал нас, как бы сожалея, что он не поведал нам всего таящегося в холодной глубине льдов и снега и мрачных ущелиях, куда едва проникает луч солнца…»

Дочитав это, следователь воскликнул:

— Красиво! Ничего не скажешь! Я знаю, недавно вы снова поднимались на здешние вершины. Так?

— Да, поднимался.

— Опять на Казбеке побывали?

— Да… Побывал.

— Потом и на Эльбрус, говорят, ходили?

— Но почему — «говорят»? Я описал и то и другое в газете, — сказал арестованный.

— Да, так, — кивнул следователь. — Это установлено. Эти ваши писания тоже у меня тут, в пачке. Вот! Отлично рассказано, я бы даже отметил — весьма поэтично. Казбек, Эльбрус как на ладони. Хвалю, хвалю! Ничего на сей счет не имею. С такой вашей романтикой еще можно мириться. Альпинизм не угроза государству. Хуже другое!

Арестованный настороженно посмотрел на следователя. Тот зачем-то оглянулся на дверь и понизил голос:

— Вот что плохо, молодой человек, куда опаснее всяких восхождений на вершины: в некоторых статьях вы даете почувствовать, что многочисленные народности России, и, в частности, Терека, вправе быть недовольными своим положением. Они, мол, угнетены, бесправны и прочее. Напрасно вы позволяете себе такое писать и печатать. Это нельзя-с!

Подойдя к двери, следователь выглянул в коридор и вернулся на свое место.

— Конечно, — продолжал он, — известная правда тут есть, признаю. Но хочется у вас спросить: представляете ли вы себе всю опасность, которая нам с вами грозит? Да, да, нам с вами, не удивляйтесь! Поверьте, я сам в молодости был человеком с идеалами и сейчас говорю с вами не как следователь, а как русский своему собрату: не играйте в революцию, она обернется прежде всего против вас самих! Живем мы с вами здесь как на вулкане. Горцы ненавидят нас страшной ненавистью, и не дай бог, если бы вдруг началась великая смута, скажем, революция или что-нибудь в этом роде! Получив волю, они такое натворят, что это будет во сто крат ужаснее варфоломеевской ночи!

В сравнении с тем, о чем сейчас говорил следователь, весь предыдущий разговор не стоил ломаного гроша. Дело про обвал на Аполлинариевской улице в Томске казалось самому следователю глупым, в сущности, никому не нужным, им приходилось заниматься лишь в силу косных требований полицейского распорядка: тут мертвая бумага держит за горло живого.

А Терек, буйный, многоплеменный, с неприкрытой враждой между казачеством и горцами, — это сегодняшнее, волнующее всех.

— Не будите черта, — говорил следователь. — Если произойдет революция, мы все тут сгорим. Нас вырежут, как ягнят. Пикнуть не успеем. Это будет взрыв самых диких страстей. А вы, молодые идеалисты-романтики, вы, которые готовы за все критиковать власть и, ратуя за высокие идеалы всеобщего равенства, кричите об угнетении инородцев, вы своими статьями только способствуете пробуждению вулкана!

У следователя обнаружилась такая заинтересованность в шедшем сейчас разговоре, что он даже остановил вентилятор, чтобы не мешал своим жужжанием. Но когда шум оборвался и в каморке стало тихо, следователь словно чего-то испугался, оглянулся на дверь и опять запустил вентилятор.

— Знаете, — сказал он почти шепотом, — если и есть за что привлечь вас к ответу, так именно за то, что вы и побуждаете вулкан к действию. Подумайте и будьте благоразумны. Вот и все. На допросах по инструкции не полагается произносить речи, а только задавать вопросы, связанные с ходом дознания, и поэтому не станем больше выходить за рамки дозволенного.

Костриков принял безучастный вид, выпрямился на стуле и провел ладонью по густым волосам.

— Пожалуйста, задавайте вопросы.

А их у следователя уже не было. Свое «отдельное задание», как это называлось на полицейском языке, он мог считать выполненным. Предварительное выяснение личности арестованного произведено, а там хоть трава не расти. Теперь пускай все решают в Томске. Распорядок нерушимый: и обвиняемый и протокол допроса должны быть переправлены туда для разбора дела «по месту преступления». Ну и незачем больше тратить попусту время, да еще в такую жару. А в графине ни капли.

— Протокол допроса подпишете?

— Охотно; — сказал Костриков.

— Надеюсь, не крестиком, как это делал когда-то ваш однофамилец.

— Не знаю, как он там подписывался…

Улыбка. Быстрый, уверенный росчерк пера. За пять лет так руку не набьешь.

— Позавидуешь вам, — сказал следователь. — Скоро вы избавитесь от здешней жары, в Сибири ведь совсем другая температура.

Он вызвал часовых, и те увели арестованного.

Ошибся следователь, ох как ошибся! Перед ним сидел именно тот, в ком полиция подозревала крупного государственного преступника. Именно он, Костриков, был устроителем крамольной типографии в Томске.

Черт возьми! Если бы тот домик на Аполлинариевской не обвалился, полиция еще многие годы не обнаружила бы типографии.

Сибирь, Сибирь! Вся юность отдана ей. И сколько добрых воспоминаний! Кроме Томска, были Новониколаевск, Иркутск, станция Тайга.

Не рухни домик, Сергей Миронович, наверное, и сейчас оставался бы в Сибири. Пришлось бежать, не теряя ни одного дня. Хорошо, товарищи вовремя предупредили об опасности, дали денег, владикавказский адрес.

Так он очутился во Владикавказе.

Он не лгал следователю: до Владикавказа в нем еще была жива мечта об инженерстве. С юных лет манило в мир техники. Жизнь, убеждения — все это вместе как-то само собой увлекало его на другой путь — путь профессионала-революционера. И тут вдруг открылся в нем талант газетчика-публициста.

Объясняя товарищам по подполью, как очутился в журналистах, он весело шутил:

— Просто я был после Сибири в безвыходном положении. Что-то надо было делать, раз я оказался здесь у вас, на Тереке.

Ему говорили:

— Не у всех же это получается — захотел и стал отличным журналистом. Так не бывает.

Он все отшучивался:

— С нашим братом революционером все бывает. И вообще в каждом человеке кроются большие возможности. Просто удивительно, до чего щедро одарен природой человек!

И хотя все понимали, что Сергей Миронович выражает обычную свою благожелательность к людям, говорит общепринятые «красивые» слова, было приятно их слышать. Главное все-таки талант, и у него он есть.

В тюрьме во Владикавказе, и потом, когда Сергея Мироновича гоняли по этапу, и когда, наконец, в холодный осенний день его пригнали в томскую тюрьму, он не терял времени, много читал.

Он даже начал писать пьесу, но скоро бросил. Не получалась пьеса, хотя отдельные сценки казались удачными.