Александр Соколовский – Неутомимые следопыты (страница 41)
Неожиданная мысль вдруг поразила меня. А что, если в отряде не было никакого предателя? И Клаву Муравьеву схватили не потому, что ее кто-то предал. Ведь в городе ее знали многие. Узнал какой-нибудь полицай и побежал сказал гитлеровцам… И может быть… Может быть, Клава Муравьева, не выдержав страшных фашистских пыток, в бреду, нечаянно открыла эсэсовцам тайну, где найти проходы в болотах, тропы к партизанскому лагерю. Она проговорилась, и все равно немцы ее казнили — на то они и фашисты. Но о проходах среди болот знали только она и командир — Вересов. Клава погибла, и Афанасий Гаврилович решил, что только Павел Вересов мог выдать врагу тайну. Вот откуда она, эта ошибка!..
Догадка эта стучала в моем мозгу тысячью звонких молоточков. Не решаясь высказать свою мысль вслух, я был целиком занят ею, пока Женька записывал на клочке бумаги адрес Егора Алексеевича Прохорова.
— Значит, Серега, нужно шагать к Прохорову, — оживленно произнес Женька, когда мы вместе со всеми ребятами очутились на улице.
— А вы еще в Печурово пойдите, — сказал Федя.
— В какое Печурово?
— Это деревня, за болотами, — принялись наперебой объяснять ребята.
— А вот рядом еще Марьино есть, — подсказала Настя. — И туда, верно, партизаны тоже наведывались.
— Знаете что, ребята! — вдруг предложил Митя. — Давайте их проводим. Они же дороги не знают. Соберемся как-нибудь вместе и пойдем.
— Значит, у нас теперь целый отряд будет, — обрадовался Женька. — Целый отряд следопытов!..
— А что! — подтвердил Митя. — Отряд и есть.
Всю дорогу до самого дома Женька строил разные планы. Уже совсем недалеко от дома, когда мы проходили мимо ряда высоких тополей, Женька вдруг подпрыгнул и ловко поймал в кулак слетевшую с дерева бабочку — с черными крыльями, по которым будто перевязь, шла голубая полоска.
— Катокала фраксини, — сказал я почти машинально. — Голубая ленточница… И зачем ты, Женька, ее поймал? Нам теперь будет не до бабочек.
Женька ничего не ответил. Только пристально взглянул на меня. А потом достал из кармана коробку и бережно засунул в щель голубую ленточницу.
— Долго же вас продержал Михаил Федорович, — сказала тетя Даша, когда мы пришли домой. — Наверно, про всю свою жизнь успел рассказать?
— Он только про войну рассказывал, — отозвался я. — Про партизана, которого прятал в погребе.
— Знаю, — кивнув, сказала тетя Даша. — Теперь-то это уже всем известно.
Когда тетя Даша начала разливать по тарелкам суп, наверху хлопнула дверь, и ступеньки лестницы заскрипели под шаркающими шагами спускающегося к нам Ивана Кузьмича.
— Ну, историки, — весело проговорил он, усаживаясь за стол, — как успехи?
— Кое-что узнали, — сдержанно ответил Женька.
— Иногда и кое-что — это уже немало, — произнес Иван Кузьмич. Он отломил кусочек хлеба. — Ну, так о чем же вы узнали?
Я начал рассказывать. Иван Кузьмич внимательно слушал. Конечно, я рассказал все гораздо быстрее, чем Михаил Федорович.
— Да-а, — протянула тетя Даша. — Хороший он человек, старый Григорьев. И вот ведь — всю семью потерял. Два брата с фронта не вернулись… Сестра тоже померла… — Она помолчала и добавила, вздохнув: — Много хороших людей не возвратилось…
Неугомонный Женька готов был лететь к Егору Алексеевичу Прохорову тотчас же, после обеда. Но я так наелся, что не мог двинуться с места.
— Знаешь что, Жень, — сказал я, — давай лучше, как Митин дедушка говорил, список составим. Потом покажем сразу Афанасию Гавриловичу, когда он вернется, и узнаем, кого в том списке не хватает.
Усевшись за столиком в нашей комнатке, мы разложили перед собой все документы и бумаги. Я раскрыл наугад красноармейскую книжку, не слишком пострадавшую от времени и сырости. На первой ее страничке стояли фамилия, имя и отчество — Андрей Васильевич Степняк. Женька переписывал фамилии из партийных билетов.
«Громов Яков Петрович… — выводил он на бумаге. — Рузаев Платон Никифорович…» Я заглянул в документы коммунистов. Их карточки в партийных билетах можно было хорошо рассмотреть. Громов худощавый. Лицо тонкое, а глаза пристальные, смотрят внимательно. Курчавые волосы… Нос с горбинкой… Платон Никифорович Рузаев круглолицый. В глазах смешинка.
— Ты что задумался? — Женька ткнул меня в бок кончиком карандаша.
— Ничего, Жень, я так…
Я потеснил Женьку за столом и принялся читать список. «Вересов Павел Николаевич… Громов Яков Петрович… Рузаев… Степняк… Парфентьев… Головановский…» Это фамилия из орденской книжки. Головановский Прокофий Иванович, награжден орденом Трудового Красного Знамени. И фотографическая карточка есть. Уже пожилой человек, лет сорок пять — не меньше. Наверно, рабочий…
А вот фамилия из пропуска. Пропуск на фабрику. На обложке можно разобрать тисненые буквы: «Фабрика «Коммунар». А фамилия — внутри книжечки — Дмитриев. И имя с отчеством есть: Константин Александрович. И где она, такая фабрика «Коммунар»?..
— Слушай, Женька, — сказал я, прочитав список до конца. — А ведь ты не записал Афанасия Гавриловича!
— Ой, Серега, верно!
— И Клаву Муравьеву…
— Опять правда!
— А Федорчук-то! — воскликнул я. — Микола Федорчук, с которым Афанасий Гаврилович в разведку ходил!..
— Есть Федорчук!..
Женька торопливо принялся выписывать имена. Я смотрел, как он выводит строчки, и гадал: поделиться с ним своими мыслями о Клаве Муравьевой или нет.
— С Федорчуком пятнадцать, — подытожил Женька. — Все равно девяти человек не хватает. То ли, Серега, у них документов не было, то ли не успели те документы в гильзу вложить…
И тут я решился.
— Послушай, Жень, что, если в отряде не было никакого предателя?
— Как это не было?
— А так. Может быть, под пыткой Клава не выдержала…
— Что-о?.. — Глаза у Вострецова буквально вылезли из орбит.
— Ну не то, чтобы не выдержала… Просто в бреду выдала, где тропы в болотах…
— Ты, Серега, с ума, видно, сошел. — Женька произнес это как-то очень тихо, свистящим шепотом. — Может, у тебя, Серега, у самого бред?.. Соображаешь, что говоришь?
— Да я же не говорю, что это так в точности было, — смутившись, поспешно стал отказываться я, — только предполагаю…
— Предположитель какой! — крикнул вдруг Женька. — Да у Клавы немцы отца замучили, дом спалили… Она их знаешь как ненавидела!..
— Так ведь не нарочно же она… — говорил я, жалея уже, что начал этот разговор. — В бреду, может быть…
— В бреду? А кто немцам сообщил, что в городе раненый партизан скрывается? А почему Клаву на улице схватили из всех прохожих одну? Ну, отвечай, почему?
— Может быть, фашисты и не знали про нее, а просто устроили облаву, — слабо открещивался я.
— Что-то у тебя все очень просто получается.
— Ну да… А Клаву схватили… Ведь Михаил Федорович сам говорил, что ее многие знали в лицо.
— Так и знали немцы, что Клава к партизанам ушла!
— А если не знали, то почему же ее схватили?
— Потому, что предатель, который в отряд к партизанам пробрался, сообщил заранее: придет, мол, в Зареченск разведчица-партизанка. Ясно?
Да, мне все теперь было ясно. Конечно, Женька прав.
И в этот миг вдруг за нашими спинами раздался громкий голос:
— И может быть, вы совершенно правы…
Мы оба разом обернулись. Возле двери стояла тетя Даша и рядом с ней какой-то человек лет тридцати или, может быть, поменьше, светловолосый, синеглазый и загорелый. Растерянно смотрели мы то на улыбающуюся тетю Дашу, то на этого неведомого нам человека.
— Давайте знакомиться. Левашов. Зовут меня Василий Степанович. Я работник областного музея.
Бывает так, что сгоряча сделаешь какую-нибудь глупость, а после — иногда через час, а порой через день — начинаешь жалеть о ней. И думаешь и мучаешься — хорошо было бы сделать все по-другому…
Вот об этом и думал я, проснувшись очень рано на следующий день и вспоминая обо всем, что произошло у нас с сотрудником областного музея Василием Левашовым.
Он увез с собой все: все партизанские бумаги и документы. Даже позеленевшую гильзу от снаряда и ту прихватил. От нашей замечательной находки остались у нас только переписанные Вострецовым письма да список пятнадцати человек, среди которых, кстати, не оказалось ни одного по имени Тихон.
Василий Степанович очень долго беседовал с нами. Он рассказал, что каждый партийный документ строго учитывают — ведь комсомольским или партийным билетом запросто может воспользоваться враг. А те документы, что мы нашли, еще не сняты с учета. С тех пор — с сорок первого года…