Александр Соколовский – Неутомимые следопыты (страница 43)

Мы обернулись все разом. К нам спешили Игорь и Федя. Я тотчас же позабыл о странном незнакомце.

— Куда собрались? — осведомился подбежавший Федя. — Уж не к д-дяде ли Егору?

— К нему, — кивнув, ответил Митя.

— И не с-совестно? Б-без нас… — Федя был явно обижен, и от обиды больше обычного заикался.

— Конечно, — тоже с обидой поддержал его Игорь.

— Неудобно, Федя, к незнакомому человеку являться с утра да еще целой толпой, — объяснил Женька.

— Это д-для вас он незнакомый, — кипятился Федя, — а для нас просто дядя Егор.

— А что, в самом деле, — примиряюще объявил я, — ну, придем мы трое, ну, придем пятеро. Не все ли равно?

— Конечно, он не прогонит, — подтвердил Митя.

Вот так и получилось, что на Советскую мы двинулись почти всем нашим отрядом следопытов.

По дороге Федя говорил не умолкая.

— Вот вы про товарища забыли, а я про вас не забыл. Ну ладно, отряд у нас есть. А штаб? Г-где мы с-собираться будем?

— У тети Даши нельзя, — произнес Женька. — Ивану Кузьмичу помешаем.

— И у нас тоже… не очень, — с огорчением заметил Митя. — Отец с матерью с работы усталые приходят.

— Вот то-то и оно! — обрадованно воскликнул Федя. — Н-ну н-ничего, — добавил он таинственно. — Я знаете какое место выбрал!..

— Какое? — разом откликнулись я, Женька и Митя.

— В-вот увидите!

— Да ты не тяни, говори.

— Не хотите идти сейчас, — упрямо говорил Федя, — пойдем после.

Неказистый одноэтажный домик, где жил Егор Алексеевич Прохоров, был таким же, как десятки других домов в Зареченске. За невысокой оградой в садике на куче песка возился малыш лет пяти.

— Эй, Петушок! — окликнул его Федя. — Дедушка дома?

Малыш посмотрел на всех нас внимательно и вдруг, сорвавшись с кучи, помчался к дому; он кричал во все горло пронзительным и звонким голосом:

— Дедушка! К тебе пионеры пришли! В галстуках!..

— Эгей! — отозвался из дома веселый бас. — Которые такие в галстуках? — И на пороге застекленной террасы показался рослый лысоватый человек в очках, с молотком в руке. — Заходите, заходите, — радушно пригласил он нас, поднимая очки на лоб.

Старательно пошаркав ногами по проволочной сетке у порога, мы гуськом вошли на террасу. Дядя Егор указал нам на скамейку возле небольшого столика.

— Рассаживайтесь и рассказывайте, какие ветры вас ко мне занесли. По носам вашим вижу, что дело важное.

Федя пощупал свой нос и засмеялся. А Митя стал объяснять, кто мы с Женькой такие. Услышав, что Вострецов — племянник тети Даши, Егор Алексеевич тряхнул лысеющей головой.

— Знаю Дарью Григорьевну. И мужа ее покойного знал. Отличный был человек, душевный и честный.

Он говорил решительно, громко, отрывисто. Я вспомнил про молоток, который был у него в руке, когда он вышел на крыльцо, и подумал, что дядя Егор, наверно, очень энергичный старик.

Пока я раздумывал над этим, Женька успел рассказать о нашей находке. Он упомянул о том, что мы уже были у Митиного дедушки и что как раз он-то и дал нам адрес дяди Егора. Потому что Прохоров был в лесу с заготовщиками в тот день, когда из лесной чащи вышел к ним партизан в военной шинели и в фуражке с красной звездой.

— Верно, — кивнув, подтвердил Егор Алексеевич. — Было такое. Мы тогда, как обычно, в лес пошли. Пятеро нас собралось. Спиридонов Родион… Потом еще Сергей Пономаренко. Ну я — третий. Четвертый — Петров Денис. Пятый… Кто же пятый был? А! Степанов Данила. Здоровущий мужик… На голову меня ростом выше.

В лес мы к полудню пришли. Четыре тележки с собой прикатили. Мы на них укладывали бревна и возили в город, на лесопилку. По четыре бревна на две тележки. Ну, я полагаю так, что Данила и один такой груз сдвинул бы. Только мы себя работой тогда не стали изнурять. Какая охота на немцев работать? За день только восемь бревен доставляли. Двое спереди тянут, двое сзади толкают, а пятый, лишний, стало быть, следит, как бы бревна от тряски не разъехались.

Ну вот, в тот день начали мы деревья валить. А партизаны, видно, давно уже к нам присматривались. Знали, что с нами фашистов нет. И вышел ихний командир к нам открыто. Это мы уж после решили меж собой, что он партизанский командир. А сразу-то все только рты поразевали. Как же иначе? В красноармейской шинели человек. Звезда на фуражке.

Вышел он к нам, на пенек присел, кисет вытащил, бумагу, самокрутку свернул. «На немцев, — говорит, — работаете». Стали мы ему объяснять, что гитлеровцы в лес посылают только семейных. Работаем, мол, под страхом — детей погубят. Он послушал, нахмурился. Кресалом огонь высек. Закурил. Ничего больше нам не сказал и стыдить не стал. А начал расспрашивать, сколько в городе немцев, как вооружены, нет ли склада боеприпасов. Еще спросил, кто из жителей в полицаи пошел служить. Все мы ему поведали: и сколько фашистов, и где комендатура. Про Хорькова — самого главного гада — тоже рассказали. Он все очень внимательно выслушал, а после стал спрашивать, не знаем ли мы верных Советской власти людей в городской больнице и на железной дороге. Стали и мы его в свою очередь расспрашивать: скоро ли конец фашистской неволе, скоро ли наша Красная Армия на помощь к нам придет? Выслушал он нас и говорит: «Придет Красная Армия. Не было такого случая, чтобы она наших людей из беды не выручила».

Назвать тому партизанскому командиру людей, верных Советской власти, было нетрудно, — говорил Егор Алексеевич. — Таких людей в городе было много. Гораздо больше, чем полицаев и прочих фашистских прислужников вроде Хорькова. Родион сразу же назвал свояка Арсения, его жена Родионовой жене родной сестрой доводилась. Работал он смазчиком на станции. Тоже не своей охотой пошел. Немцы пригрозили, что его самого и всю его семью в лагерь угонят, если работать на них не станет. Но мы-то знали, как он буксы у вагонов смазывает. Почему только те вагоны в пути не загорались — не ведаю. Ну а насчет верного человека в больнице, так надежнее доктора Лидии Викторовны Старицкой, пожалуй, было и не найти. Это мы все в один голос подтвердили.

Командир задумался, ладонью подбородок потер. Должно быть, запоминал имена. А потом спрашивает: «Ну а вы, товарищи, хотите Советской власти помочь поскорее гитлеровцам шею свернуть?» Ясное дело, мы все сказали, что хотим. И были тогда получены нами, каждым, особые задания. Родиону — переговорить со свояком, выяснить, какие у того настроения; Степанову Даниле и Денису Петрову — составить примерный распорядок смены патрулей ночью и план их маршрутов; Сергей Пономаренко такое задание получил: разузнать, есть ли у гитлеровцев в городе взрывчатка, к если есть, то где они ее хранят. И у меня задание было: установить точно, в какой комнате в заготовительном пункте стоит пишущая машинка, и поговорить с докторшей Лидией Викторовной, сможет ли она раздобыть для партизан бинты, йод, вату и разные лекарства. А кроме того, было у нас всех одно общее задание: расклеить по городу партизанские листовки.

— И вы расклеили? — не вытерпев, воскликнул я.

— Ну а как же? — даже удивился дядя Егор. — Той же ночью. Этих листочков нам в тот раз командир дал целую пачку. Мы их разделили. Каждому досталось штук по десять. Я свои в сапог спрятал, под портянку. А за полночь выглянул на улицу, вижу: патрульных нет. Я шасть за ворота, и на соседний дом, на свой забор, на телефонный столб — всюду расклеил. Утром-то, правда, гитлеровцы их все посрывали, но много тех листков люди успели прочесть.

— А не страшно было их дома держать, дядя Егор? — спросил Митя.

— Как же не страшно? — откликнулся Прохоров. — Ведь за один такой листок Хорьков старика Лукьянова на месте застрелил. За пачку листовок фрицы наверняка бы всю мою семью загубили. — Егор Алексеевич помолчал и произнес, взглянув на всех нас: — Страшно-то страшно, да только ненависть наша к врагам проклятым посильнее страха была.

— А вы после еще виделись с тем командиром в лесу? — спросил Женька.

— Да с перерывами, пожалуй, раза четыре, — отвечал дядя Егор. — Он сам к нам выходил, если мы ему были нужны. Кроме него мы других партизан не видали. Однажды он попросил нас достать медной проволоки побольше, немного серы и свинца.

— Д-для чего? — удивился Федя.

— А я разве знаю? — Егор Алексеевич развел руками. — Мы и не интересовались. Надо — значит надо. Ну, свинец-то достать было нетрудно. У нас в Зареченске до войны много рыболовов было. Грузила почти у каждого в доме. И у меня лежал в сарае припрятанный кусок в добрый кулак величиною. Серы Данила раздобыл. Он неподалеку от кладбища жил, а на кладбищенских памятниках сера часто выступает — руками можно собирать. С проволокой хуже было — где ее возьмешь? Спасибо Денису, надоумил. На электростанцию пошли. Там после взрыва много катушек с медной проволокой валялось. Мы эти катушки и собрали. Вывезти их, правда, трудновато оказалось. Да на что же ум не повадлив! Привязали снизу к тележке — так и вывезли за город. Вот до сих пор не знаю, для чего все это партизанам понадобилось.

У Егора Алексеевича глаза просто искрились от радости. Словно все, о чем он рассказывал, сейчас переживал снова.

— После того случая, — продолжал дядя Егор, — во всех листовках стали появляться сообщения с фронта. Да только недолго мы носили те листовки. Каратели, что в город прибыли, запретили выпускать за городские заставы местных жителей без особых надобностей. Всюду на выездах шлагбаумы поставили, будки для часовых. Нам, лесовщикам, тоже запретили в лес ходить. Встала лесопилка. Да только листовки все равно в городе появлялись. Реже, правда, но были.